Причина бессонных ночей (СИ)

Но Тимофей Исхаков зачем-то стоял здесь и смотрел на меня так, будто бы я ему сдачу с рубля не дала. И все играли ему на руку. Просто все!
А дальше я вообще как-то перестала понимать происходящее. Ко мне вдруг пришел адреналиновый откат: руки тряслись, сердце за ребрами едва ли не вопило, захлебываясь кровью, а по вискам стучал отбойный молоток в ритме похоронного марша.
  
Я не замечала ничего. Ни огромной застекленной веранды, где был накрыт стол, уставленный разнообразными закусками. Ни ароматного шашлыка, что с нашим появлением внес в помещение какой-то мужик. Ни веселой болтовни наших отцов, которые уже, кажется, забыли обо всем на свете. Ни взгляда своего врага, который пытался высверлить мне дырку в черепной коробке.
Я же даже не поднимала на него глаз. Лишь ответила Плаксиной, что в кино не пойду, так как появились неотложные дела. Прямо такие срочные, что поубивать всех охота к чертовой матери!
Спустя словно бы вечность такой веселой жизни мне хотелось выть. Не радовал уже ни шашлык, ни стрельба по тарелкам, в которой я даже участвовать не стала. Ибо всем в этой комнате было расчудесно, кроме меня. Я же не могла уже выносить то, как меня, словно муху под микроскопом, рассматривал мой заклятый враг. Со мной от этого творилось что-то очень страшное.
Меня кидало, то в жар, то в холод.
В животе спазмами скручивало внутренности.
То и дело по коже пробегали табунами наэлектризованные мурашки.
И вишенка на торте — легкие, кажется, не справлялись с нагрузкой, качая воздух, наполненный ароматом тела Тимофея Исхакова. Он ведь сидел так близко — только руку протяни и можно придушить. А вот и нет — приходилось тянуть носом и всем телом ощущать его, парня, которого я ненавидела так, что невозможно было и описать.
Он будто бы давил меня своей энергетикой. Давил так, что я начала задыхаться. И подумывала о том, чтобы позорно выкинуть белый флаг, а затем ретироваться отсюда хоть куда-нибудь уже, но неожиданно пришло спасение.
И я зацепилась за него, как за хотя бы небольшую какую-то передышку в этих нескончаемых боевых действиях.
— Дети, пойдите там прогуляйтесь, что ли. Нам тут с Андрей Андреичем нужно бы важные дела перетереть с глазу на глаз, — чуть поплывшим от алкоголя голосом произнес отец Тимофея. — Сын, покажи Яне кино. У нас на втором этаже как раз специальный зал для таких дел оборудован.
И мне бы напрячься. Или хотя бы задуматься над тем, что это все совершенно плохая идея идти куда-то один на один с человеком, которого я органически не переваривала. Но случай распорядился иначе...
Да и, в конце концов, что он мне сделает? Пф-ф-ф...
  
Глава 22 — Кино
 
Яна
Я встала со своего места без возражений, а потом пошла вслед за Исхаковым. Молча на второй этаж. И дальше — в комнату, обитую темно-синими панелями и с огромным диваном посередине. Вот именно на него я и опустилась, а затем подняла усталый взгляд на парня. И отрезала:
— Стоит ли надеяться, что ты оставишь меня здесь одну? — помолчала секунду и добавила. — Мне неприятно быть в твоем обществе, Тимофей.
Но этот мерзопакостный персонаж ничего мне не ответил, только смерил высокомерным взглядом с головы до пят, включил огромный экран и кинул рядом со мной пульт, а затем молча вышел из комнаты.
Ну что к чему, а?
Почему с его уходом у меня вдруг так заломило в груди? А, знаю! Это же от облегчения. Точно! От него и разреветься вдруг захотелось, хотя мне было это совсем несвойственно. Но подбородок дрогнул, и даже пришлось чуть задрать голову вверх и проморгаться, дабы ненужная соль из глаз ушла навсегда.
А что мне еще оставалось от этого вечера?
Только задрать хвост пистолетом, повесить барабан на шею, а затем усесться поудобнее и приступить к выбору фильма на вечер. И плевать, что вокруг враги. Вот плевать!
Да только не получалось у меня что-то до конца держать лицо и марку. Я то и дело куксилась и чувствовала, что за ребрами у меня творится неладное. Тянет. Ноет. Свербит. Неприятно покалывает. Боже, да это же на меня дом этот так тлетворно влияет, пропитанный губительной энергетикой Исхакова. А потому, чтобы перед самой собой не было мучительно стыдно, то решила я врубить самый сентиментальный фильм за всю историю кинематографа.
Буду сидеть, реветь и причитать, что мне собачку жалко. Вот так вот!
Да только ненадолго хватило моих потуг. Я успела посмотреть лишь минут двадцать фильма, как вдруг дверь в комнату открылась, а на пороге появился кто?
Правильно, дети! Конь в пальто!
С двумя глубокими тарелками попкорна, газировкой, соком и еще какой-то невиданной, но вредной до ужаса хренью. Выставил все это сомнительное добро на столик, а затем, будто бы так и надо, развалился на диване.
Рядом со мной.
А меня будто током шарахнуло. Сильно!
И сердце мое тут же совершило сальто-мортале, а затем попыталось выскочить через рот и убежать отсюда куда-нибудь в Тимбукту. Но у него не было выбора, пришлось только оголтело трепыхаться в груди и истошно подвывать.
— «Хатико»? — хмыкнул Исхаков, блеснув идеальный белозубым оскалом. — А почему не «Техасская резня бензопилой»? Мне кажется, что это больше подходит для нашего с тобой вайба, Яна.
— Не говори со мной, — огрызнулась я тут же.
— А что так? Не нравлюсь? — жестко ухмыльнулся он, ощутимо подавшись в мою сторону, нарушая все нормы приличия и мою зону комфорта.
Категорическим образом!
А у меня снова руки предательски затряслись. И в горле запершило, но я все-таки нашла в себе силы, чтобы выйти из всего этого дерьма с честью. Ибо я поняла, что с меня хватит на сегодня.
Просто хватит и все!
И я не отклонилась от него, нет. Хоть рецепторы и вопили пожарной сиреной, забитые жаром его тела, ароматом и энергетикой. Я просто равнодушно смотрела в его черные, как ночь глаза, а затем подняла руку и коснулась его лица ладонью.
Нежно.
Ласково.
Наблюдая, как стремительно расширяются зрачки моего соперника. Как часто и глубоко он начинает дышать. Как медленно облизывается, не выдерживая напряжения этого момента.
Удовлетворилась полученным результатом.
А затем проникновенно и шепотом произнесла: хоть и приходилось себя практически ломать изнутри, чтобы сделать это.
— Я тоже, Тима..., — голос все-таки подвел, и я заглохла. В душе — ураган. И мне так больно было делать все это. Так больно...
— Что? — тяжело сглатывая, поторопил он меня, но руку мою не убрал. Ждал. Ждал, пока я его убью.
Хладнокровно.
И я сделала это.
— Я тоже люблю тебя...
Исхаков дернулся, как от пули, выпущенной в упор в его голову. Замер. Даже дышать перестал, кажется. И жадно шарил по мне взглядом, пытаясь, то ли понять мою игру, то ли постичь степень моего безумия. И вроде бы силился мне что-то ответить.
А я что? Ничего...
В последний раз провела пальцами по его скуле, чуть задевая четкую линию рта, а затем зарычала ему прямо в губы, выплескивая из себя всю свою ярость и боль:
— Я тоже люблю тебя ненавидеть!
И стремительно сорвалась с места, мечтая навсегда убраться из этой комнаты, из этого дома и подальше от этого демона. Навсегда!
Да только дверь, перед самым моим приближением тихо щелкнула. И закрылась. Я дергала за ручку, но она мне не поддавалась. А тяжелые шаги, словно смертный приговор, звучали за моей спиной. Все ближе, ближе и ближе...
И вот уже мускулистая рука уперлась в стену рядом с моим лицом.
А всего через секунду горячее мужское тело буквально расплющило меня о полотно двери, заставляя чувствовать спиной каждый его мускул, каждый изгиб, каждую выпуклость. И кажется воспламениться за секунду от такой близости. И сгореть, задыхаясь от беспомощности и паники! Но добило меня и парализовало инстинкты самосохранения все же другое — жаркий шепот прямо на ухо:
  
— А ну-ка, повтори, что ты сказала?
И мне бы молчать, но я решилась идти до конца в этой игре. Повернула голову и почти столкнулась с его губами. Меня пронзило молнией! Меня опалило огнем! Но я предпочла пренебречь всем этим. Я смело встретила его взгляд и медленно, так чтобы он понял, процедила с максимальной долей яда: