Императрица Мария. Восставшая из могилы

– Здравствуй, Кольша! – выдавил из себя Андрей.
– Здравствуй, – ответил Николай.
– Здравствуйте, Андрей Андреевич! – прозвучал мелодичный голосок одной из девушек.
Андрей перевел взгляд на нее и оторопел. Улыбающееся круглое личико, лукавые карие глаза, брови вразлет, ямочки на щеках, коса в руку толщиной.
– Это что же, Катюха? – сказал, нет, пролепетал он.
– Катюха, – улыбнулся Николай.
  
– Надо же, когда война началась, в одной рубашонке бегала, босая, а сейчас…
И тут… Интересно, где и когда их этому учат? Вероятно, нигде и никто. Но каждая женщина владеет этим древним как мир искусством в совершенстве. Речь идет о стрельбе глазами.
Катюха подняла ресницы, и их взгляды встретились. Бац – дуплет! Да нет, не дуплет, а скорее залп башни главного калибра броненосца. Двенадцать дюймов, не меньше. И сразу – накрытие!
У Андрея перехватило дыхание – до чего хороша! Он не мог оторвать глаз, а Катюха, которой тоже понравился молодой подтянутый офицер, продолжила свое дело. Причем делала она это совершенно бессознательно, все как-то само собой получалось.
Бац! Бац! Еще два залпа – и прямое попадание. Солдаты, увидев, что остановленные обыватели знакомы офицеру, расслабились и, опершись на винтовки, с интересом рассматривали девушек.
Наконец поручик пришел в себя и мазнул взглядом по второй девушке. Она была ему не знакома, хотя на мгновение ему показалось, что он ее где-то видел.
«Тоже коптяковская, что ли? Или из Мурзинки?» – подумал он, вновь поворачиваясь к Николаю.
– Ты в розыске, Кольша, – тихо сказал он, – есть приказ тебя арестовать, как и других солдат охраны царского дома.
– Что же, – пожал плечами Николай, – арестовывай.
– Господин поручик, – вмешалась в их разговор Маша, – дело в том, что мы направлялись в церковь, чтобы обвенчаться. Вы не согласитесь быть нашим свидетелем?
Шереметьевский опять растерялся. В нем боролись чувство долга и дружеские чувства, которые он испытывал к Николаю. Тем паче он был уверен, что никаких преступлений тот не совершал. А тут еще и венчание!
– Пожалста, Андрей Андреевич! – проговорила Катюха, вскинув ресницы и обстреляв поручика несколькими точными залпами.
– А второй свидетель? – пытался сопротивляться Андрей. – Вы, Катя?
Катюха, обалдев от того, что ее назвали на «вы» (первый раз в жизни!), приоткрыв рот и быстро моргая, перешла на стрельбу короткими очередями.
– Но ведь свидетели должны быть семейными! А родители? – уже для проформы пробормотал Андрей.
– Я сирота, – грустно улыбнулась Маша.
«Она не деревенская, – подумал Андрей, – и я ее определенно где-то видел!»
– Пойдемте, господин поручик, – Маша взяла его за руку, – помогите нам. Господь велит делать добрые дела.
Кивнув солдатам, чтобы подождали, Андрей вместе со всеми вошел в церковь.
Щуплый священник с бородкой клинышком, похожей на козлиную, сначала и слышать ничего не хотел. Как это, мол, вот так, с бухты-барахты венчаться! Нотацию его, правда, неожиданно прервал Андрей:
– Время военное, батюшка! Жениха в армию забирают, ему завтра на фронт!
– Да, – подлила масла в огонь Катюха, – а невеста брюхата!
Эти слова заставили всех повернуться к Катюхе и на какое-то время застыть с приоткрытыми ртами. Однако же ее неоднозначная инициатива возымела успех. Священник, почесав затылок, произнес:
– Ну тогда, м-да! Ну что же, м-да!
Окончательно же разрешила все его сомнения пачка денег, вытащенная из кармана Николаем.
– Вот только колец у нас нет, – сказал он.
Священник посмотрел на деньги, на молодых людей и задумчиво произнес:
– Кольца-то есть, но они тоже денег стоят.
Андрей развел руками: денег с собой у него не было. Тогда Катюха, решительно вздохнув, вынула из ушей сережки и протянула их священнику.
– Этого достаточно?
Николай удивленно посмотрел на сестру. Это были ее первые серьги, серебряные, подаренные матерью на тринадцатилетие, первые и единственные. Это была жертва! Маша взглянула на Катю так, что той стало жарко.
Взяв сережки, священник достал два простых серебряных колечка и приступил к обряду. Тексты молитв он читал быстро, глотая слова, возможно, что-то пропуская для ускорения процесса. Но Маше это было неважно. Когда батюшка водил их с Николаем вокруг аналоя, она вдруг подумала, что совсем иначе она когда-то представляла себе свою свадьбу. А еще она подумала о том, что детство кончилось, что никогда уже ей не будет так легко и весело, как было все предшествующие годы. До революции, разумеется.
Она вспомнила родителей, сестер, брата. Опять вспомнила лейтенанта Деменкова – свою первую подростковую любовь. Как глупа она была тогда! Боже, как по-детски наивна и глупа! Подумала о том, что его тоже зовут Николаем, что это, видимо, имеет какое-то значение. Ведь не случайно Бог сделал так, что самые дорогие для нее люди носят это имя.
Потом вдруг засомневалась, будет ли действительным их венчание. А потом вспомнила венчание из повести Пушкина «Метель», тоже тайное и вообще ночное. А ночью венчаться-то нельзя! И ничего! Подумала о том, что им придется долго скрывать, что они муж и жена. Что объявить об этом можно будет только тогда, когда она сядет на трон. Если сядет… Потому что то, чего нельзя великой княжне, можно императрице.
Мысли путались и цеплялись одна за другую. Они почему-то опять вернулись к «Метели». Девушка задумалась о том, как звали Бурмина, уж не Николаем ли? Героиню звали Маша, это она помнила точно! А Бурмина? Нет, не вспомнить.
Она искоса посмотрела на Николая, который, сжав губы, очень серьезно слушал батюшку. Маша улыбнулась и задумалась. Она почти полгода не была в церкви, но не испытывала сейчас того обычного восторженного состояния, которое охватывало ее в стенах храма. Нет, вера никуда не делась, но вот восторга не было. Наверное, потому, что рядом не было матери, которая заражала и ее, и сестер своей религиозной экзальтацией.
«Правильно ли я поступаю? – подумала Маша и прислушалась к своим внутренним ощущениям, ища хоть какие-то сомнения. Нет, на душе у нее было легко и спокойно. – Главное, с любимым! Бог нас свел, а если что не так – Бог простит».
Когда отзвучали последние молитвы, поцелуи и поздравления, священник стал заносить данные молодоженов в книгу.
– Мезенцев Николай, сын Петров, – бормотал он за Николаем, тщательно вырисовывая буковки, – тысяча восемьсот девяносто четвертого года, из крестьян, деревня Коптяки Екатеринбургского уезда Пермской губернии.
– Романова Мария Николаевна, – быстро проговорила Маша, – тысяча восемьсот девяносто девятого года рождения. – Она запнулась на происхождении, но затем быстро произнесла: – Из дворян, Петроград.
Священник, кивая головой, записывал. Ему теперь были понятны торопливость и секретность действа: крестьянин и дворянка. Ясное дело, залетела девка по дурости. Одна, без родителей, явно беженка. Ну да не ему судить, совет да любовь!
А Андрея как будто кто-то ударил обухом по голове: Романова Мария Николаевна! Он тут же совершенно отчетливо вспомнил, где он ее видел. Совсем недавно, в июле, после ухода красных из Екатеринбурга, он входил в состав группы офицеров, принимавших участие в расследовании убийства (или уже не убийства?) царской семьи. Они тогда обшарили все вокруг урочища Четырех Братьев и Ганиной Ямы, обследовали дом Ипатьева и именно тогда самым тщательным образом изучили все фотографии членов царской семьи – вдруг придется опознавать тела? Фото, он видел ее на фото, в белом платье с цветами! Андрей онемел: только что он был свидетелем на венчании великой княжны Марии Николаевны и своего друга детства Кольши Мезенцева! В совершенно потрясенном состоянии он вышел вслед за всеми из храма.
  
Маша тут же бросилась на шею Кате.
– Катенька, милая, родная! Спасибо тебе! Никогда тебе этого не забуду!
Андрей наконец-то обрел дар речи.
– А, кхм, – прокашлялся он, – ваше им…
Маша быстро прижала палец к его губам.