Сумрачный лес

– Что-то многовато загадок! Полагаю, ты должен нам многое объяснить, – сурово потребовал Гизил Моттифорд, прежде чем Гортензия успела ответить. Он подошел незаметно и, очевидно, услышал достаточно, чтобы вмешаться. Следом за ним приблизился и Лаурих.
– Если ты обо мне, дорогой мой Гизил, то я никому ничего не должен, однако всегда чувствовал себя обязанным хранить наше Холмогорье и всегда был глубоко привязан ко всем его наивным обитателям, – ответил Одилий со смесью ехидства и достоинства. При этом он гордо расправил плечи, и легкого движения оказалось достаточно, чтобы старик изменился настолько, что и Моттифорд, и егерь невольно отпрянули. Голос Одилия вдруг тоже зазвучал иначе: властно и раскатисто. – Нам придется провести совет, и не только здесь, в Зеленом Логе. Дело предстоит важное: пора всем объяснить и открыть то, что давно требуется. Боюсь, прошлой ночью не только в нашей деревне случилось несчастье. Старейшины всех деревень и владельцы окрестных усадеб и ферм должны собраться вместе, и каждого, кто имеет что сообщить, необходимо выслушать. Ибо на этот раз речь идет не о праздничных забавах и маскарадах – на этот раз наши худшие кошмары воплощаются в жизнь!
Пока Одилий говорил, солнечные лучи зажгли искорки в его кошачьих глазах. Или же его глаза сами излучали сияние?
Не только Биттерлинг и Гортензия удивились и преисполнились благоговения перед аурой, которая столь неожиданно окутала старика Пфиффера.
Все произошло так быстро, что, когда закончилось, никто не мог с уверенностью заявить, будто действительно наблюдал странное превращение Одилия. Теперь перед ними был прежний старик, который знакомым голосом громко спрашивал у прохожих:
– Кто-нибудь из вас осмеливался заглянуть в липу? До того, как поднялся туман? Я слышал, что он идет из глубины полого ствола.
– Некоторые, конечно, заглядывали, – ответил ему Криспин Эллерлинг, указывая за спину, будто те, кого он имел в виду, стояли прямо там. – Я и сам посмотрел, когда пришел сюда, но, кроме тьмы, ничего не увидел. Похоже, ствол на самом деле полый, и туман уходит вниз, точно под деревом есть подземный ход или нора, а может, старый подвал или что-то подобное. Странно только, что раньше ничего такого не замечали, ни разу за долгие годы! Видимо, еще ни одна собака не рылась тут под корнями. – Он покачал головой, как будто последнее утверждение его особенно удивило. – Или вся эта история просто не дошла до нас.
– Да, все верно, оглуши меня черная труба смерти! – Теперь уже важно шагнул вперед толстый пекарь и поставил рядом с собой хлеборезку. – С первыми же лучами солнца липа раскололась пополам с таким оглушительным треском, что и мертвого поднимет. Я услышал его за три улицы, лежа в своей постели, и все мои домашние проснулись и перепугались. Мне с трудом удалось их успокоить. А потом к нам прибежали соседи, которых тоже разбудил этот жуткий треск. Мы все двинулись сюда, на площадь, и из осторожности поначалу держались на расстоянии. Казалось, что дерево может упасть в любую минуту!
– А потом? Может, кто-то все же посветил фонарем в полый ствол? – с нажимом уточнил Одилий.
Венцель Рехерлинг посмотрел на него так, будто старик окончательно выжил из ума.
– Светить фонарем вниз? В дерево? Да никто не решался подойти к стволу, не то что посветить в него! Но вскоре туман стал сиять так ярко, что даже издалека было видно, что липа полая и внутри нее – черная бездна.
– Вы могли бы задействовать свою хлеборезку, господин Рехерлинг. Кто знает, что удалось бы выяснить, – заметил Моттифорд с самым серьезным выражением лица.
Пекарь покраснел, словно опасаясь, что именно этого от него сейчас и потребуют, и попытался незаметно отойти подальше вместе с верным инструментом. Отступление его прошло успешно, так как всеобщее внимание в эту минуту привлек громкий отчаянный крик.
Устав от разговоров и не замечая остальных, Гортензия медленно шагнула назад. К чему тратить слова, когда судьба дерева за их спиной была предрешена так же неотвратимо, как у старой башни, которая вот-вот обрушится? Гортензия почувствовала нарастающую тревогу, словно липа манила ее подойти поближе.
 
Всем известно, как притягательна зияющая бездна, когда даже с риском для жизни подходишь к ее краю, – так и Гортензию что-то заставило поддаться. Потребовался всего один шаг, чтобы перейти из теплых лучей утреннего солнца в раскидистую тень дерева.
Она немного поколебалась, так как боялась прикоснуться к туману – кто знает, что может произойти? Гортензия подумала о Райцкере, который чудом выбрался из мрака, пожертвовав одной кошачьей жизнью, и о Бедде, на которую напала жуткая тварь из такого же туманного облака. Гортензия снова задумалась, как лучше поступить. Сопротивляться? Или сдаться? И решила идти вперед.
Всего шаг – и хорошая погода резко сменилась плохой.
Теперь Гортензия стояла прямо в глубокой тени под деревом, на виду у остальных, и вместе с тем – в другом мире. Здесь было удивительно холодно и сыро. Туман приближался и все сильнее сужал свои сверкающие круги, словно паук, оплетая жертву серебряными нитями. Гортензия прогнала зашевелившийся страх. Именно так она чувствовала себя в детстве, играя в парковом лабиринте Краппа в игру «Гриб и грибник». Было одновременно весело и жутко прятаться в мрачном дупле старого дерева, и когда ее наконец находил «грибник», она с огромным облегчением возвращалась к яркому солнцу, с радостным криком меняя одиночество на круг друзей.
Протянув руку, Гортензия коснулась потрескавшейся коры. Дерево распахнулось перед ней, словно причудливый шкаф с треснувшими стенками, и оттуда, будто привидения, выплыли клубы тумана. Гортензия замерла в сомнамбулическом забытьи. Издалека до нее доносился гнусавый голос толстого Рехерлинга, но она не понимала ни слова. Гортензия была как одинокий ребенок, который вот-вот утонет в пруду, пока родители, позабыв о нем, болтают с приятелями на берегу.
Впереди лежал проход к озеру мрака, куда не стоило нырять с чистой совестью. Она замешкалась и с содроганием глянула на щепки высотой по колено, которые торчали из земли у ее ног, как выбитые зубы. Это был порог, за которым ждал спуск в глубину. Слева и справа, окружая вход, возвышались половины расщепленного ствола. Гортензия протянула руки и почувствовала прохладный ветерок.
Он был холодным, серебристым и скользящим, как ночной воздух или ледяная вода, и этот холод проникал под кожу и касался самого сердца.
Был ли виной тому туман, который теперь все плотнее обволакивал липу, или ее собственная слабость, из-за чего затуманилось зрение? Почему никто не заметил, что с ней творится? Почему Биттерлинг не обратил внимания? Как могло случиться, что даже Одилий и Гизил Моттифорд упустили, что она идет к своей гибели в совершенном одиночестве? Гортензия закрыла глаза и снова их открыла.
Видела она уже не так четко, как раньше, – зазубренные контуры потрескавшегося дерева поплыли. У Гортензии закружилась голова, и в поисках опоры она ухватилась обеими руками за стенки полого ствола, наклонилась вперед. Поднимающийся из глубины туман коснулся ее лица живительной прохладой, развеяв головокружение и страх. Как завороженная, она вглядывалась в белое мерцание тысячи кристаллов, переливающихся всеми оттенками воды и неба.
Перед ней открылась невероятная, неземная красота. Так ли сияет великолепный вечерний закат за серой башней? Найдется ли более тонкое плетение, чем в паутине волшебного света?
Внизу зияла черная пасть бездонного колодца. Туман почти не скрывал фигуру Гортензии, однако никто не заметит, когда она исчезнет. Мерцающая завеса поднимется и опустится за ней, бесшумно, как вдох и выдох. Гортензия подняла правую ногу, чтобы переступить через высокий порог. Ей было все равно, где она окажется. Ее ждал шаг в небытие.
И вдруг в тень под липой ударил сияющий луч, золотым мечом рассекая туман. Это утреннее солнце заглянуло за угол трактира «Зеленологский одуванчик». Белесая пелена расступилась, явив взору глубину пустотелого дерева. К безграничному изумлению Гортензии, она различила крутые ступени, поскольку солнечный свет, который теперь захлестывал спуск, как звуки могучей музыки, проник далеко вниз.