Козни качка (ЛП)

— Я никогда не смогу посмотреть в глаза твоей матери завтра утром. Я была бы унижена.
— А как насчет просто снять рубашку, чтобы я мог поиграть с твоими сиськами?
Мое тело дрожит при мысли о том, как он прикасается к моей обнаженной груди.
— Если я сниму рубашку, и ты начнешь меня трогать, то мои штанишки тоже слетят.
Его большая рука тянет меня вниз, и наши губы снова встречаются.
Его язык скользит по моей нижней губе.
— А что, по-твоему, я буду делать, если эти крохотные штанишки слетят? — спрашивает он, бормоча, источая хриплую, расплавленную мужественность, от которой мои трусики становятся влажными. Я задыхаюсь, когда кончик его члена находит мой клитор через наше тонкое нижнее белье.
Мы медленно тремся друг о друга, медленно целуясь.
— Скажи мне, что бы я тогда сделал с тобой, Скарлетт.
— Ты бы…
Он лижет мочку моего уха, отвлекая, бедра медленно вращаются подо мной, протягивает руку между нашими телами, чтобы отодвинуть мои шорты.
— Я бы что?
Боже, его голос сводит меня с ума. Мне так же жарко от него, как и от его губ на моей шее. Его твердый член у меня между ног.
— Н-не заставляй меня говорить это, — заикаюсь я, забывая, как сосредоточиться, мои глаза почти закатываются.
— Я хочу сделать с тобой все так чертовски сильно. — Он напевает, сексуально и сладко. — Ты ведь это знаешь, правда?
Я это чувствую.
Он твердый, как камень, бурлящий гормон между моих ног. Но даже сейчас он не заставляет меня заниматься с ним сексом.
— Но не в доме твоей матери.
— Только не в доме моей матери. — Его голос срывается. — Это было бы плохо.
Я выдыхаю, наклоняясь, прижимаясь грудью к его великолепной груди.
— У меня есть идея. — Он оживляется. — А что, если мы трахнемся понарошку, пока не кончим в штаны? Как похотливые подростки?
Понарошку? Это я могу сделать.
— Трахни меня понарошку, — стону я, когда он облизывает мою шею, оттягивая подол моей майки указательным пальцем. Сосет мой сосок.
Но он еще не закончил говорить грязные вещи.
— В один прекрасный день ты будешь сидеть на моем лице, а мой язык заставит тебя кончить.
Господи.
— Ты хочешь, чтобы я сделал это, детка? Съел тебя?
О господи.
Я не могу ничего сделать, кроме как тупо кивнуть, от визуальных эффектов мой клитор покалывает. Горячие пальцы Роуди скользят в мое нижнее белье, вверх по спине, указательный палец скользит вниз по моей щели, вдавливаясь в кожу моей задницы.
— Боже, — выдыхаю я, отчаянно вращаясь.
— Отодвинь свои трусики, детка, помоги мне, — говорит он.
Я делаю, как он говорит, оттягивая хлопчатобумажную ткань своего тонкого кружевного нижнего белья. Стону, когда кончик его члена впивается в мою киску, сдерживаемый только его серыми боксерами.
— Господи, как хорошо ты чувствуешься. Я собираюсь сделать с тобой всякое дерьмо, когда мы будем одни, — его рычание становится низким, когда эти огромные руки сжимают мои бедра, заставляя меня повернуться. — Что бы ты ни делала, не останавливайся — мой член сейчас в идеальном гребаном месте.
Мои веки трепещут, когда я открываю рот. Один толчок его боксеров, и он будет полностью внутри. Так легко, слишком легко. Так хорошо.
— Я так чертовски близко, — заявляет он, хватая меня за зад и переворачивая одним ловким движением. Как хорошо тренированный борец, не пропускающий ни одного удара.
Сильный. Ловкий.
Дерзкий.
Слишком громко, слишком хорошо имитируя секс.
— Потише, — задыхаясь, умоляю я. — Клянусь, Стерлинг, ты сейчас врежешься изголовьем кровати в стену.
— Ты хочешь, чтобы я понарошку трахал тебя тихо и медленно, Скарлетт? Так?
Он такой грязный, такой неотфильтрованный — контраст с тем джентльменом, каким он был все остальное время, пока мы были вместе.
— Ты всегда так говоришь? — мне удается спросить, и когда мои глаза закатываются, он сосет мой сосок через рубашку, и я почти взлетаю с кровати в эйфории.
— Как?
— Ты всегда так грязно говоришь?
— Тебе нравится?
Я люблю это.
— Да.
Это эротично и заставляет меня чувствовать себя сексуально. Мне хочется содрать с себя рубашку — и все остальное.
Его член скользит вверх и вниз по складке между моих ног, задевая каждый нерв по пути. Удар по моему клитору. Схватил меня за ягодицы, притянул к себе.
Так близко, так близко… не останавливайся, не останавливайся.
Мы запыхались, предательские признаки двух надвигающихся оргазмов вырисовываются, рты сливаются, матрас на грани скрипа — бьется о стену его спальни.
Так близко, не останавливайся.
— Ш-ш-ш, — предупреждаю я, не уверенная, он или я производим весь этот шум.
Его рот прижимается к моей шее.
— Я хочу тебя так чертовски сильно, что это сводит меня с ума.
Так близко, не останавливайся.
Мы не останавливаемся, пока не кончаем одновременно, лицо Роуди уткнулось в изгиб моей шеи. Звуки, которые он издает — мучительные стоны удовольствия, которые я никогда не слышала от мужчины.
Сексуальный.
Мой.
Мы лежим, тесно прижавшись друг к другу, полностью одетые.
Пылающие.
Затем…
— Наверное, нам нужно сменить нижнее белье. В моих шортах повсюду сперма.
СУББОТА
Роуди
Мы добрались до корабля с запасом в час, по длинному извилистому трапу добрались к атриумной палубе.
Я иду рядом со Скарлетт, не отрывая глаз от ее фантастического зада, любуясь видом. Красивый топ с крошечными дырочками и пара белых шорт, которые она носит, не мешают мне глазеть, как она делает один длинный шаг за другим.
К сожалению, не успеваем мы переступить порог корабля, как папа замечает, что я пялюсь на ее задницу, и тянет меня за руку в сторону. Подходит ближе, чтобы ему не пришлось повышать голос, готовясь к лекции.
Я терпеливо позволяю ему произнести речь, которая, как я знаю, скоро последует.
И еще немного краснею.
— Твоя мама и я доверяем тебе в эти выходные. Пожалуйста, полагайся на свой здравый смысл.
Я киваю.
— Я понимаю.
— Уверен? Ты делишь комнату с этой девушкой, которую мы никогда не видели до этого уик-энда. Мы хотим верить, что вы оба будете нести ответственность.
— Ответственность? — я ухмыляюсь, скрещивая руки на груди. — Что ты имеешь в виду?
Никогда не преуспевая в сексуальных разговорах, лицо моего отца становится таким же ярким, как у Скарлетт, когда она краснеет.
— Ты захватил…
Я склоняю голову набок.
— Захватил что? Солнцезащитный крем?
— Ты же знаешь…
Он не может заставить себя произнести слово «защита», или «презервативы», или «контроль над рождаемостью». Папа — замкнутый человек в отношениях моих родителей, а мама — экстраверт. Баланс всегда был положительным, за исключением тех случаев, когда дело доходит до такого дерьма, как это.
Господи, помоги ему, он отстой при чтении лекции. Всегда был.
У него нет никакого самообладания для этого, в то время как мама, вероятно, выхватила бы диаграмму и нарисовала мне всю картину. Или вытащила из сумочки полоску презервативов — тех, что с логотипом ее книги.
— Пару комплектов хорошей одежды?
— Стерлинг, если ты жеманничаешь со мной, я этого не ценю.
— Жеманничаю, папа? — Это такое мамино слово.
— Это твоя мать хотела, чтобы я поговорил с тобой.
— О чем? Серьезно, папа, я не понимаю, к чему ты клонишь.
Вот тогда он внимательно смотрит на мое лицо, на мою дерьмовую ухмылку.
— Ах ты, маленький умник.
Моя ухмылка становится шире.
— Едва ли маленький.
Так легко смутить моего отца.
— Стерлинг, хватит.
— Папа, я все понял. — Я успокаивающе хлопаю его по спине. — Не волнуйся, никому не нужны мои клоны.
Прошлым вечером я был так близок к тому, чтобы быть недобросовестным в отношении защиты, как никогда в жизни, и этого не произошло только лишь потому, что мы со Скарлетт были одеты в нижнее белье.