Мифы воды. От кракена и «Летучего голландца» до реки Стикс и Атлантиды

Синдбад и шейх моря. Иллюстрация Уильяма Харви (1796–1866).
The Thousand and One Nights. London : Charles Knight and Co, 1841
Седьмое путешествие
Последнее странствие Синдбада вышло самым необыкновенным. Как и в предыдущие разы, его погнала прочь из дома неутолимая жажда новых впечатлений и выгоды; и все, как и раньше, закончилось кораблекрушением. Отправившись на плоту по ближайшей реке, Синдбад попал в город, где познакомился с купцом, который выдал за него замуж свою дочь, а позже умер. Жители этого города каждый месяц обретали крылья и взлетали в небеса. Синдбад уговорил одного из них взять его в полет и в небе, не сдержавшись, громко вознес хвалу Аллаху. Вслед за этим сверху ударил огонь, который едва не сжег крылатых, и они в гневе бросили Синдбада на вершине горы. Выдержав еще несколько испытаний, мореход вернулся к жене, которая объяснила ему, что местные на самом деле «братья шайтанов», и предложила продать все, что осталось от ее родителей, чтобы переехать в Багдад. Так они и поступили — и уже в Багдаде оказалось, что Синдбад отсутствовал целых двадцать семь лет. В отличие от предыдущих путешествий, которые во многом опираются на описания реальных земель, в седьмой раз Синдбад явно побывал за пределами нашего мира.
 ЗАКЛЮЧЕНИЕ 
Мы проследовали от самого истока мифической Реки, вдоль ее извилистого русла, до того места, где непревзойденный поток с оглушительным шумом низвергается в бескрайний космический океан. Мы попробовали эту воду на вкус и теперь знаем, что она бывает разной: пресной и животворящей, соленой и едкой, а также ледяной и бурлящей, как кипяток. То прозрачнее слезы, то темнее самой тьмы; в ней обитают существа невыразимой красоты и чудовища, одним видом способные свести с ума. Она многолика и непостижима. А ведь, казалось бы, всего лишь H2O…
Мир покоится на огромной рыбе — или рыбах, — и его окружает бескрайний, непостижимый, бессмертный хаос, ожидающий своего часа. Древнейшие божества самых разных народов и культур зачастую связаны с водой — конечно, в той мере, в какой к этому располагали объективные факты и обстоятельства, в первую очередь географические и климатические. Мифический образ первозданного океана превратился в архетип и остается в сознании человека связанным как с поразительными чудовищами, так и с бесценными сокровищами. А еще, разумеется, с Тайной.
Все началось с Мирового — точнее, космического — океана (строго говоря, он существовал еще до того, как что-нибудь, включая само время, могло начаться), который на заре человечества был не абстракцией, а чем-то совершенно материальным, подлинным, поскольку земные океаны, моря, озера и реки являлись его частью. Чтобы хоть немного понять первых мифотворцев, попробуйте хотя бы на миг забыть о карте мира, которая со школьной скамьи мысленно сопровождает даже тех из нас, кто всей душой ненавидел географию. Мы же в курсе, что океан хоть и велик, но не беспределен… А вот те люди этого не знали. Водный простор казался им по-настоящему бескрайним, и так продолжалось очень долго, пока не появилось достаточное количество удачливых безумцев, сумевших нарисовать очертания далеких берегов. У них — и у безумцев, и у далеких берегов — появилась собственная мифология, и мы помним имена героев: Одиссей, Ясон, Синдбад…
С течением времени образы Космического океана и тех водных просторов, которые можно было увидеть собственными глазами, все сильнее расходились. Космический океан как сакральное пространство и персона (будь то древнегреческий титан Океан, шумерская Тиамат или скандинавский Эгир) удалился от мира, как deus otiosus, «праздный бог», уставший от шумного человечества.
  
Аналогичным образом изменились и сами боги: на смену непостижимым творцам чудовищ, чей собственный облик не всегда был полностью человеческим, пришли могущественные, волшебные, красивые и грозные, но обуреваемые вполне понятными страстями бессмертные существа, стоящие выше людей, однако не мыслящие своего существования без них. Посейдону нужны были блаженные эфиопы, обитавшие на краю земли; Элефантинская триада устраивала разливы Нила отнюдь не ради собственного блага и развлечения; Лун-ван и его дальний родственник Ватацуми-но ками скучали бы в своих роскошных подводных дворцах без гостей с суши. Что уж говорить про заступниц и хранительниц вроде Мацзу и Йемайи, чье изначальное призвание — помогать страждущим.
В каком-то смысле изменения в темпераменте богов отражали процессы, происходившие, если можно так выразиться, в мировом разуме: человек, осознавая свою роль на земле, во вселенной, в мироздании, отодвигал их все дальше, подчинял себе и занимал освободившееся место. Мифические образы все больше очеловечивались — и, увы, мельчали, из грозных и величественных богов превращаясь в водяных; да и те из демонов стали всего-навсего бесами. Морские девы теперь мечтают не о бессмертной душе, а о настоящей любви, и это очень по-человечески.
Русалка, как уже не раз упоминалось, держит в руке зеркало. Что в нем видит хвостатая красавица — сложный вопрос, но современное рациональное и практичное человечество в метафорическом зеркале воды теперь зрит только самого себя.
Надо признать, что отражение размыто по краям. Мы знаем, что в колодце не живет водяной, а храм нереиды давно опустел, и все же на дне фонтана среди потускневших от времени монет поблескивают новые, подсказывая, что совсем недавно кто-то загадал желание и попросил о помощи ту силу из-за пределов известного мира, чье имя помнили разве что прадеды. Мы знаем, что в реальном мире нет русалок (не считая детей с тяжелейшей врожденной аномалией нижних конечностей, которая называется «сиреномелия»90), на океанском дне нет удивительных дворцов с не менее удивительными сокровищами, да и криптозоология, изучающая в том числе морских чудовищ, неспроста зовется псевдонаукой; однако бескрайний водный простор сам по себе по-прежнему вызывает в душе трепет, который трудно назвать иначе как священным. Мы знаем все о химических и физических свойствах воды, но иногда кажется, что она способна смыть грязь с наших бесплодных помыслов — с души, пусть даже не бессмертной, — а не только с материального тела, избавить от куда большего количества недугов, чем утверждают медицинские энциклопедии.
Изгоняя водных богов и чудовищ в пространство сказки и вымысла — пусть кто-то из них задержался и вроде бы неплохо себя чувствует в окружении стойких верующих, а кто-то нашел пристанище среди созвездий или в идиомах какого-нибудь языка, — человек ничего не может поделать с универсальным символизмом воды. Конечно, наука не позволит нам согласиться с Фалесом Милетским (разве что с изрядной долей условности, говоря о происхождении жизни на Земле, а не о происхождении вселенной как таковой), но до той поры, пока человечество как биологический вид зависит от воды, ее роль в том, как мы воспринимаем мир, не изменится. Судьба воды — как сформулировал Мирча Элиаде, «предшествовать сотворению и поглощать сотворенное»91, и поэтому она сопровождает каждого человека от первого до последнего дня как в прямом смысле, так и метафорически.
И заметим, что новое обиталище изгнанников из нашего мира — всей этой пестрой орды небожителей в сопровождении легиона демонов и духов — достаточно вместительно, чтобы им не было тесно. Более того, оно в самом деле безграничное, ведь человеческий разум способен вместить не одну, а множество вселенных! Там дворцы Океана, Эгира и Ватацуми расположены по соседству, и каждый с полным правом может назвать себя владыкой всех морей; там Гун-гун бодает Мировую гору в свое удовольствие, сдвигая небосвод то так, то этак, что не мешает ладье Осириса следовать раз и навсегда предначертанным курсом; там гигантский корабль под командованием замаскированного Одина проходит через Симплегады, которые перед ним почтительно расступаются. Там чудеса!