Там мы стали другими

– А где Опал? – спрашивает она. Лони плачет. Он показывает в сторону парковки. Джеки переводит взгляд на лицо Орвила. У нее трясутся руки. Лутер подходит и обнимает ее за плечи, смотрит на своего брата.
– Он белый, – говорит Лутер.
Когда подъезжает машина Опал, Джеки видит Харви – он бежит к ним. Она не знает, зачем он здесь, почему она зовет его по имени, машет ему рукой. Они все загружаются на задние сиденья фургона «Форд Бронко», и Опал жмет на газ.
    
Блу
 
Блу и Эдвину удается довольно быстро добраться до ее машины. Эдвин еле дышит и выглядит довольно бледным. Блу пристегивает его ремнем безопасности, заводит мотор и мчится в больницу. Она покидает стадион, потому что еще не слышала звуков сирен. Она уезжает, потому что Эдвин развалился в кресле, и его веки полузакрыты. Она везет его сама, потому что знает дорогу и может добраться туда быстрее, чем кто-либо, даже те, кто еще не приехал.
Когда стрельба прекратилась, Блу едва могла разобрать, что Эдвин кричит ей с земли.
– Нам надо ехать, – сказал Эдвин. Он говорил о больнице. Он хотел, чтобы она отвезла его. Он прав. Они не успеют вовремя пригнать на стадион достаточное количество машин «Скорой помощи». Кто знает, сколько там жертв. Эдвину хватило одного выстрела – в живот.
– Ладно, едем. – Блу попыталась помочь ему подняться, обхватила рукой за плечо и потянула. Он слегка поморщился, но в целом держался по-мужски невозмутимо.
– Надави посильнее, чтобы она не так кровоточила, – сказала Блу. Эдвин прижимал к животу свернутые три или четыре безразмерные футболки с надписью «Большой Оклендской пау-вау». Он протянул руку за спину, и все краски сошли с его лица.
– Она прошла насквозь, – сказал Эдвин. – Сзади.
– Хреново, – вырвалось у Блу. – Или хорошо? Черт. Я не знаю. – Блу обхватила его рукой и позволила ему опереться на нее. Так они доковыляли через весь стадион до машины Блу.
Когда Блу въезжает во двор больницы Хайленд, Эдвин отключается. Всю дорогу она что-то говорила ему, кричала на него, орала, лишь бы он оставался в сознании. Возможно, были больницы и поближе к стадиону, но она знала только Хайленд. Она держит руку на клаксоне, пытаясь разбудить Эдвина и вызвать кого-то из персонала на помощь. Свободной рукой она хлопает Эдвина по щеке. Эдвин слегка трясет головой.
– Ты должен проснуться, Эд, – говорит Блу. – Мы уже на месте.
Он не отвечает.
Блу бежит внутрь, чтобы позвать кого-то с носилками.
Когда она выходит из дверей приемного покоя, во двор заезжает «Форд-Бронко». Все двери разом открываются. Она видит Харви. И Джеки. Джеки держит на руках мальчика, подростка в регалиях. Когда Джеки проходит мимо Блу, две медсестры вывозят каталку для Эдвина. Блу сразу догадывается, что возникнет путаница. Должна ли она позволить Джеки и мальчику занять место Эдвина? Впрочем, не имеет значения, что решит Блу, потому что медсестры уже укладывают мальчика на каталку и увозят. Харви подходит к машине Блу, смотрит на Эдвина и кивает ей, показывая на него, словно говоря: «Давай поднимем его».
Харви несколько раз хлопает Эдвина по щеке, и тот слегка реагирует, но не может поднять голову. Харви выкрикивает что-то малопонятное, пытаясь позвать кого-нибудь на помощь, затем вытаскивает верхнюю часть туловища Эдвина из машины и закидывает его руку себе на плечи. Блу протискивается между машиной и Эдвином, хватает другую его руку и кладет себе на плечи.
Двое санитаров укладывают Эдвина на каталку. Блу и Харви бегут рядом, пока они катят его по коридорам, а потом заталкивают в распашные двери операционного отделения.
Блу сидит рядом с Джеки. Джеки смотрит в пол, упершись локтями в колени, застывшая в той позе, какую обычно принимают, когда ждут известия о смерти, чтобы покинуть здание больницы; ждут, когда любимого человека с разбитой улыбкой вывезут в инвалидном кресле; когда врач уверенным шагом подойдет с хорошими новостями. Блу хочет что-то сказать Джеки. Но что? Блу смотрит на Харви. Он действительно похож на Эдвина. И если Харви и Джеки вместе, значит ли это?.. Нет. Блу обрывает эту мысль, не додумывая до конца. Она переводит взгляд на тех, кто сидит напротив. Там два мальчика помладше и женщина, немного похожая на Джеки, но крупнее. Женщина смотрит на Блу, и Блу отводит глаза. Она хочет спросить женщину, почему та здесь. Она знает, что это как-то связано с пау-вау, со стрельбой. Но нечего сказать. Ничего не остается, кроме как ждать.
  
Опал Виола Виктория Медвежий Щит
 
Опал знает, что Орвил справится. Она повторяет это себе снова и снова. Она бы выкрикнула эту мысль, если бы можно было выкрикивать мысли. Может, у кого-то и получается. Может, она это и делает, чтобы заставить себя поверить, что есть причина надеяться, несмотря на то что, возможно, нет никакой причины надеяться. Опал хочет, чтобы Джеки и мальчики тоже увидели это на ее лице, эту веру вопреки всему, которая, возможно, и есть настоящая вера. Джеки выглядит неважно. Все в ней словно говорит о том, что если Орвил не выживет, то и она уйдет вместе с ним. В этом Опал с ней согласна. Никто из них не сможет вернуться к жизни, если он этого не сделает. Ничего уже не будет.
Опал оглядывает комнату и замечает сплошь поникшие головы. Даже Лутер и Лони не торчат в своих телефонах. Это огорчает Опал. Она почти хочет, чтобы они вернулись к своим мобильникам.
Но Опал знает, что сейчас то самое время, если оно и было когда-либо в ее жизни, чтобы верить, молиться, просить о помощи, даже несмотря на то, что она оставила всякую надежду на помощь извне еще на тюремном острове, в одиннадцать лет. Она старается успокоиться и закрывает глаза. Она слышит, как что-то доносится оттуда, из потайных уголков сознания, куда, как ей казалось, она давно и навсегда закрыла дверь. Это оттуда звучал голос ее старого плюшевого мишки Два Башмака. Там она черпала мысли и фантазии, когда была слишком юной, чтобы запрещать себе это. Голос, звучавший оттуда, принадлежал ей и не ей. Нет, все-таки только ей. Он не может прийти откуда-то еще. Есть только Опал. Опал должна попросить. Прежде чем она сможет хотя бы подумать о молитве, она должна поверить в то, что может верить. Она заставляет голос прийти, но и позволяет ему прийти. Голос прорывается, и она думает: «Пожалуйста. Вставай», – говорит она, на этот раз вслух. Она разговаривает с Орвилом. Она пытается перенести свои мысли, свой голос в ту комнату, где лежит он.
– Останься, – говорит Опал. – Пожалуйста. – Она произносит все это вслух. – Останься. – Она признает, что есть особая сила в произнесении молитвы вслух. Она плачет, крепко зажмурившись. – Не уходи, – молит она. – Ты не можешь уйти.
Выходит врач. Всего один врач. Опал думает, что это, может, и хорошо; они, вероятно, сообщают о смерти в парах, для моральной поддержки. Но она не хочет смотреть на лицо доктора. Она знает и не хочет знать. Она хочет остановить время, чтобы дольше длилась ее молитва, чтобы она могла подготовиться. Но время только одно и умеет – идти вперед. Несмотря ни на что. Опал вдруг ловит себя на том, что начинает считать, сколько раз туда и обратно качнутся створки распашных дверей операционной. Доктор что-то говорит. Но она пока не может ни поднять на него глаза, ни слушать его. Она должна подождать и посмотреть, что скажет ее нумерология. Двери замирают на итоговой восьмерке, и Опал делает глубокий вдох, выдыхает и поднимает взгляд, чтобы увидеть лицо доктора.
    
Тони Лоунмен
 
Тони оборачивается на звук выстрелов, думая, что стреляют в него. Он видит, как пуля, выпущенная в Чарльза, попадает в мальчишку в регалиях, и тот валится на землю. Тони поднимает пистолет и идет к ним, не зная, в кого целиться. Тони видит, как Карлос стреляет Октавио в спину, а затем дрон приземляется на голову Карлосу. Пистолет Тони стреляет достаточно долго, чтобы выпустить в Карлоса две или три пули, или сколько там потребуется, чтобы тот перестал двигаться. Тони знает, что Чарльз стреляет в него, но он еще ничего не почувствовал. Спусковой крючок застрял. Пистолет слишком горячий, обжигает руку, и Тони роняет его. В этот момент в него попадает первая пуля. Быстрая и горячая боль ощущается в ноге, хотя он знает, что дальше пуля не пройдет. Чарльз снова стреляет в него и промахивается. Тони понимает, что, промахиваясь, Чарльз убивает тех, кто вокруг, и его обдает жаром злости. Тело наливается упрямой силой, крепчает. Тони знакомо это чувство. Он видит черное пятно на периферии поля зрения. Какая-то частица его существа пытается уйти, снова погрузиться в тучу мрака, откуда он лишь недавно вынырнул. Но Тони хочет остаться, и он остается. В глазах проясняется. Он готов к броску. Чарльз шагах в тридцати от него. Тони бежит и чувствует, как развеваются за спиной и хлопают, словно крылья, все его бахромы и галстуки. Он знает, куда бежит и на что обрекает себя, безоружный, но чувствует себя сильнее, сильнее всего того, что может на него обрушиться – скорость, жар, металл, расстояние, даже время.