Там мы стали другими
Они идут молча, мимо столиков под навесами. Когда они приближаются к шатру ведущего, Эдвин чуть наклоняется к Блу. – Значит, танцоры-победители просто берут наличные, и никаких налогов, никаких скрытых сборов? – произносит он словно в продолжение разговора.
– Теперь ты действительно делаешь вид, будто мы беседуем. Ладно, тогда не имеет значения, что я скажу. И вот, как я сказала, так, наверное, и поступим, да? – Она даже не смотрит на Эдвина.
– Да, отлично. Но не более того. Ладно, подожди здесь, – говорит Эдвин.
– Хорошо, – отвечает Блу послушным, как у робота, голосом.
Эдвин подходит к Харви, и тот как раз отложил микрофон в сторону. Харви поворачивается к нему и сразу догадывается, кто он такой. Он показывает это, снимая шляпу. Эдвин протягивает руку для пожатия, но Харви хватает Эдвина за голову и притягивает к себе, чтобы обнять. Момент объятий затягивается, и Эдвин уже чувствует себя не очень уютно, но не разрывает их. От отца пахнет кожей и беконом.
– Когда ты сюда приехал? – спрашивает Харви.
– Я был первым, ну, или одним из двух первых, кто появился здесь, – отвечает Эдвин.
– Выходит, ты очень серьезно относишься к пау-вау? – говорит Харви.
– Я помогал организовать все это. Помнишь?
– Ах да. Извини. О, познакомься, это Джеки Красное Перо. – Харви показывает на женщину, что сидит рядом в кресле.
– Эдвин, – представляется Эдвин, протягивая ей руку.
– Джеки.
– Блу! – Эдвин прикладывает ладони ко рту, как рупор, делая вид, будто пытается докричаться до нее.
Блу подходит к шатру. Она выглядит напряженной.
– Блу, познакомься с моим отцом, Харви, а это его… его подруга Джеки… забыл, как там?
– Красное Перо, – подсказывает Джеки.
– Точно. А это Блу, – говорит Эдвин.
Лицо Блу становится мертвенно-бледным. Она протягивает руку и выдавливает из себя улыбку, но это больше похоже на то, что она пытается сдержать подступившую рвоту.
– Очень приятно познакомиться с вами обоими, но, Эдвин, нам надо вернуться…
– Да ладно, мы только пришли. – Эдвин смотрит на отца, словно спрашивая: Верно?
– Я знаю, и мы можем вернуться потом, у нас целый день впереди. К тому же мы будем совсем рядом, вон там. – Блу показывает в ту сторону, откуда они пришли.
– Ладно. – Эдвин поворачивается к отцу, и они снова обмениваются рукопожатиями. После чего Эдвин и Блу уходят, махнув руками на прощанье.
– Ну вот, сразу две новости, – говорит Блу, когда они возвращаются к своему столику.
– Это был улет! – Улыбка не сходит с лица Эдвина.
– Кажется, та женщина – моя мама, – говорит Блу.
– Что?
– Джеки.
– Кто?
– Женщина, что сейчас с твоим отцом!
– О. Подожди, что ты сказала?
– Я знаю. Не знаю. Я ни хрена не понимаю, что происходит, Эд.
Они возвращаются к столу. Эдвин смотрит на Блу и пытается улыбнуться, но Блу бледна как смерть.
Томас Фрэнк
– Ты в порядке? – спрашивает Бобби Большой Жрец, когда стихает песня. Пока она звучала, Томас смотрел куда-то вдаль, или не вдаль, а скорее вниз, как будто мог видеть сквозь землю, и как будто видел там что-то особенное.
– Думаю, да. Выкарабкиваюсь, – говорит Томас.
– Все еще пьешь? – спрашивает Бобби.
– Мне уже лучше, – говорит Томас.
– Выброси все это дерьмо. – Бобби вращает свою колотушку по кругу.
– Я чувствую себя хорошо, – говорит Томас.
– Этого недостаточно. Ты должен хорошо барабанить для них, – говорит он и показывает колотушкой на поле.
– Я знаю все песни, которые мы сегодня исполняем?
– Большинство. Остальное наверстаешь по ходу дела.
– Спасибо, брат, – говорит Томас.
– Вложи свое «спасибо» туда. – Бобби указывает на середину барабана.
– Я просто хотел сказать спасибо, что пригласили меня сюда, – говорит Томас, но Бобби уже не слушает. Он разговаривает с кем-то из барабанщиков. Бобби такой. Вроде как с тобой, а в следующее мгновение исчезает. Он не думает обо всем этом, как о личном одолжении. Ему просто нужен барабанщик. И ему нравится, как Томас играет и поет. Томас встает и потягивается. Ему действительно хорошо. Пение и дробь барабана снова наполнили смыслом его существование, принесли чувство полноты и правильности, показали то место, где он должен находиться прямо сейчас – в песне и ее истории.
Томас бродит возле торговых рядов, присматривается к украшениям, одеялам и всякому барахлу. Поглядывает по сторонам, нет ли поблизости кого-то из Индейского центра. Ему следовало бы найти Блу и извиниться. Тогда сегодняшний день стал бы еще лучше. Его барабан зазвучал бы еще лучше, еще правдивее. Наконец он видит ее. Но вдруг доносятся какие-то крики. Томас не может сказать, откуда.
Лутер и Лони
Солнце не щадит Лутера и Лони там, на трибунах. Они уже не знали, на что еще пожаловаться друг другу, и тяготились молчанием, нарастающим между ними. Не сговариваясь, они встают и идут искать Орвила. Лони говорил, что хочет подойти к барабану, послушать, как тот звучит вблизи.
– Чертовски громко, ты оглохнешь, – пробовал отговорить его Лутер.
– Да, но я хочу посмотреть.
– Ты его еще услышишь, – сказал Лутер.
– Ты знаешь, что я имею в виду.
Они направляются в сторону барабанной группы – Лутер крутит головой, высматривая Орвила. Он сказал Лони, что они подойдут к барабану, если сначала выпьют лимонада. До этого момента Лони не проявлял ни малейшего интереса к пау-вау и тому, чем занимался Орвил. Но после звуков барабана его зацепило, признался он. Лони не предполагал, что это будет так громко и что голоса певцов могут так звучать в реальной жизни.
– Как они поют, слышишь? – говорил он Лутеру еще до того, как они спустились с трибун.
– Да, слышу, и мы сто раз это слышали из наушников Орвила, – сказал Лутер.
Они проходят мимо танцоров, поднимают глаза и чуть ли не вздрагивают. Люди не замечают их, и приходится лавировать в этом танцующем потоке. Лони все норовит свернуть в сторону барабана. Лутер то и дело хватает его за рубашку и тянет в другую сторону, к лимонаду. Они уже почти добрались до палатки с напитками, когда оба оборачиваются на звук, похожий на истошные крики.
Дэниел Гонсалес
Дэниел в очках виртуальной реальности. Они тяжеловаты и немного тянут голову вниз. Но под таким же углом летит беспилотник – нагруженный сверху. В этом смысле создается полное ощущение полета, и Дэниел испытает это, когда зависнет над стадионом.
Дэниел выжидает, прежде чем отправиться в полет. Просто не хочет зря расходовать запас батареи. Он не хочет пропустить главное. Он хочет, чтобы все прошло гладко. Чтобы они исполнили задуманное. Но еще больше он не хочет, чтобы в ход пошло оружие. Всю неделю, предшествовавшую пау-вау, его мучили кошмарные сны, и он просыпался среди ночи. Ему снилось, как люди бегут по улицам, обстреливаемые со всех сторон. Поначалу он думал, что это обычные сны из серии зомби-апокалипсиса, пока не заметил, что эти люди – индейцы. Не то чтобы он узнал их по одежде – просто знал, как это бывает во сне. Все сны заканчивались одинаково. Тела на земле. Тишина смерти, горячая неподвижность пуль, застрявших в человеческой плоти.
* * *День ясный и солнечный, и, когда Дэниел поднимается над стадионом, он слышит, как мама спускается по лестнице. Это озадачивает, ведь она не спускалась по этой лестнице с тех пор, как не стало Мэнни.
– Не сейчас, мам, – говорит он. Ему становится стыдно, и он добавляет: – Подожди секунду. – Дэниел сажает беспилотник на верхней трибуне – пустующей, если не брать в расчет чаек. Он не хочет, чтобы мама увидела очки. Она наверняка подумает, что они выглядят дорого.
– Ты в порядке? – спрашивает Дэниел, стоя у подножия лестницы. Она уже на полпути вниз.
– Что ты там делаешь?