Там мы стали другими

Перед тем как попасть на 19-ю улицу, ты проходишь мимо группы белых подростков, которые окидывают тебя оценивающими взглядами. Ты их почти боишься. Не потому, что думаешь, будто они что-то сделают. Просто они настолько неуместны здесь и при этом ведут себя как хозяева города. Ты бы с удовольствием прогнал их взашей. Выкрикнул что-нибудь. Напугал их до смерти, чтобы они вернулись туда, откуда пришли. Вытряс из них Окленд, который они присвоили себе. Ты мог бы это сделать. Ведь ты – один из тех больших неуклюжих индейцев. Ростом с великана, весом под стать, с таким грузом старых обид, что тянет к земле, заставляет всех смотреть на тебя и тяжесть, которую ты тащишь на себе.
  
Твой отец на тысячу процентов индеец. Трудяга. Выздоравливающий алкоголик, шаман из резервации, для которого английский – второй язык. Он обожает азартные игры и сигареты American Spirit, имеет вставные зубы и молится по двадцать минут перед каждой трапезой, просит помощи у Создателя для всех, от детей-сирот до солдат на заморских фронтах. Твой тысячепроцентный индейский отец плачет только на церемонии и жалуется на больные колени, которые беспокоят его еще больше с тех пор, как он заливал бетоном баскетбольную площадку на заднем дворе вашего дома, когда тебе было десять лет.
Тебе известно, что твой отец когда-то играл в баскетбол, знал ритм отскока, финты и обводки, которым ты научился, вкладывая силы и время. Конечно, он здорово налегал на выпивку, но раньше все этим грешили. Твой отец говорил тебе, что ему не разрешали играть в баскетбол в колледже, потому что он индеец из Оклахомы. Тогда, в 1963 году, этого клейма было достаточно. Индейцев, как и собак, не допускали на корты и в бары, им запрещалось выходить за пределы резервации. Твой отец почти никогда не говорил о том, каково быть индейцем или расти в резервации, не говорил даже о том, что чувствовал теперь, когда стал настоящим городским индейцем. Разве что иногда. Когда накатывало. Из ниоткуда.
Представь, как вы едете на его красном пикапе «Форд» в Блокбастер, чтобы взять фильмы напрокат. Вы слушаете отцовские записи пейотной музыки. Шуршащие пленки с трескотней погремушек из тыквы и грохотом барабанов. Отцу нравилось включать их погромче. Ты не можешь не признать, насколько узнаваемый этот звук. Насколько заметно, что твой отец – индеец. Ты спрашиваешь, можно ли выключить музыку. Заставляешь его вытащить пленки. И врубаешь городское радио 106 KMEL, слушая любимый рэп или R&B. Но тогда отец пытается танцевать под твою музыку. Он выпячивает свои большие индейские губы, смущая тебя, высовывает из окна руку ладонью вверх и отстукивает по воздуху ритм, просто чтобы быть с тобой на одной волне. Ты со злости совсем выключаешь музыку. И вот тогда ты мог бы услышать от своего отца историю его детства. О том, как он собирал хлопок с бабушкой и дедом за десять центов в день, или о том, как сидящая на дереве сова обстреливала его и друзей камнями, или о том, как его прабабка молитвой расколола торнадо пополам.
Груз обид, что ты несешь на себе, имеет отношение к твоему оклендскому происхождению. Это не просто груз, а бетонная плита, слишком тяжелая с одной стороны – той, что не белая. Что же до маминой белой стороны, там намешано много всего и недостаточно, чтобы понять, что с этим делать. Ты – из народа, который брал, и брал, и брал. И ты – из народа, у которого отнимали. Ты – оба народа и ни один из них. Принимая ванну, ты смотришь на свои коричневые руки, прижатые к белым ногам под водой, и задаешься вопросом, что они делают вместе на одном теле, в одной ванне.
* * *
То, что тебя уволили, так это из-за пьянства, а к нему привели твои заморочки с кожей, связанные с твоим отцом и, стало быть, с историей. Одну историю ты наверняка слышал от своего отца и поэтому точно знал, что такое быть индейцем. Это история о том, как твой народ, народ шайеннов, 29 ноября 1864 года подвергся массовой резне на реке Сэнд-Крик. Отец рассказывал об этом тебе и твоим сестрам чаще, чем любые другие истории из всех, что знал сам.
Твой отец был из тех пьяниц, что исчезают по выходным и оказываются за решеткой. Из тех, кому завязывать с алкоголем надо раз и навсегда. Чтоб ни капли в рот. Так что это зло подбиралось и к тебе. Потребность, которая не отступит. Яма глубиной в несколько лет – ты должен был вырыть ее, заползти в нее и бороться, чтобы выбраться. Твои родители, возможно, прожгли в тебе бездонную дыру Бога. Дыру, которую ничем не заполнить.
Когда тебе перевалило за двадцать, ты начал выпивать каждый вечер. Тому было много причин. Но ты выпивал, не задумываясь. Большинство зависимостей непреднамеренные. У тебя наладился сон. Алкоголь приятно расслаблял. Но, если и была какая-то реальная причина пьянства, первая, что пришла бы тебе на ум, – это твоя кожа. Сколько ты себя помнишь, у тебя всегда были проблемы с кожей. Отец обычно натирал твою сыпь соусом из пейота. На какое-то время это помогало. Но потом отца не стало. Врачи склонялись к тому, что это экзема. Они хотели, чтобы ты подсел на стероидные мази. Расчесывание доводило тебя до истерики, а кожу – до кровавых ссадин. Ты просыпался с кровью под ногтями, острыми укусами там, где рана расползалась, а расползалась она по всему телу, и кровь впитывалась в простыни, и тебе казалось, что ты видел сон, одинаково важный и разрушительный, только никак не мог его вспомнить. Но это был не сон. Это была открытая, живая рана, и она постоянно зудела на твоем теле. Пятна и круги, поля красные и розовые, иногда желтые, бугристые, гнойные, сочащиеся, противные – вот твоя поверхность.
Если ты выпивал достаточно, тогда не чесался по ночам. Ты мог усыпить свое тело алкоголем. Ты нашел свой путь к бутылке. Узнал свои пределы. Потерял их след. По ходу дела ты выяснил, какое количество алкоголя вызовет – на следующий день – определенное состояние ума, которое со временем ты втайне стал называть просто Состоянием. Оно стало территорией, куда ты мог добраться, где все было на своих местах, и ты был на своем месте, чувствовал свою принадлежность – как говаривал твой отец: «Понял, наконец, что к чему?»
Но каждая бутылка, купленная тобой, становилась лекарством или ядом, в зависимости от того, удавалось ли тебе растянуть ее хотя бы на пару-тройку вечеров. Метод явно не годился. Предложить алкоголику выпить достаточно, но не слишком много – это все равно что просить христианина не произносить имени Иисуса. И тогда игра на барабанах и пение в классах открыли для тебя нечто другое. Возможность пробраться на заветную территорию без помощи алкоголя, выждать и посмотреть на следующий день, восстанет ли из пепла Состояние.
Твое Состояние навеяно тем, что ты прочитал о Джеймсе Хэмптоне спустя годы после поездки в Вашингтон. Джеймс присвоил себе титул: Директор спецпроектов Вечности. Но Джеймс – христианин. А ты – нет. Тем не менее он был достаточно сумасшедшим, чтобы ты мог его понять. Вот что имело смысл: Джеймс четырнадцать лет возводил масштабное произведение искусства из хлама, собранного им поблизости от гаража, который он арендовал в миле от Белого дома. Произведение называлось «Трон Третьего Неба Генеральной Ассамблеи тысячелетия наций». Джеймс соорудил престол для второго пришествия Иисуса. Что восхищает тебя в Джеймсе Хэмптоне, так это его почти отчаянная преданность Богу. Ожидание прихода своего Бога. Он соорудил золотой трон из мусора. Ты мастерил свой трон из мгновений, из переживаний в Состоянии после чрезмерного пьянства, из недопитого алкоголя, сохраненного на ночь, из сновидений, пропитанных луной алкогольных паров, которые ты выдыхал, облекая в форму престола, где мог бы восседать. В Состоянии ты отключался ровно настолько, чтобы не мешать созданию собственного шедевра. Проблема произрастала из потребности выпивать.
  
Вечером накануне твоего увольнения занятия по игре на барабанах отменили. Был конец декабря. Приближение Нового года. Этот вид пьянства не предполагал достижения Состояния. Он был беспечным, бессмысленным – рискованным в плане последствий для такого выпивохи, как ты. Беда в том, что ты все равно сорвешься, как бы ни старался себя контролировать. К концу вечера ты «уговорил» полулитровую бутылку Jim Beam. Пол-литра – это очень много, если только ты не готовил себя к этому упорными тренировками. Нужно годами пить по стольку в одиночку, в редкие вечера по вторникам, чтобы достичь таких вершин. Это отнимает у тебя много сил и здоровья. Твоя печень. Орган, который больше других заботится о твоей жизни, очищая тело от того ядовитого дерьма, каким ты его пичкаешь.