Там мы стали другими

Если вам посчастливилось родиться в семье, чьи предки напрямую выиграли от геноцида и/или рабства, возможно, вы думаете, что, чем меньше знаете, тем более невинны, и это хороший стимул, чтобы не узнавать, не копать слишком глубоко, осторожно ступать вокруг спящего тигра. Загляните хотя бы в свою фамилию. Следуйте по ней назад во времени, и, может быть, вы обнаружите, что ваша родословная вымощена золотом или нашпигована ловушками.
  
Фамилия
Пока не пришли чужие, у нас не было фамилий. Когда они решили, что за нами нужно следить, нам дали фамилии, точно так же, как приклеили слово «индеец». Это были попытки перевода и исковерканные индейские названия, случайные прозвища и имена, доставшиеся от белых американских генералов, адмиралов и полковников, а иногда и наименования боевых отрядов, порой просто обозначающие цвета. Так мы стали Блэками (черными) и Браунами (коричневыми), Гринами (зелеными), Уайтами (белыми) и Оринджами (оранжевыми). Из нас получились Смиты, Ли, Скотты, Макартуры, Шерманы, Джонсоны, Джексоны. Наши имена – это стихи, описания животных, образы, которые имеют совершенный смысл и не имеют никакого смысла вообще. Мы – Литтл Клауд (маленькое облако), Литтлмен (маленький человек), Лоунмен (одинокий человек), Булл Каминг (приближающийся бык), Мэдбулл (бешеный бык), Бэд Харт Булл (бык Больное Сердце), Джампинг Булл (прыгающий бык), Бёрд (птица), Бёрдсхед (птичья голова), Кингбёрд (царь-птица), Мэгпай (сорока), Игл (орел), Тёртл (черепаха), Крау (ворона), Бивер (бобр), Янгблад (молодая кровь), Толлмен (высокий человек), Истмен (восточный человек), Хоффман, Флайинг Аут (вылетающий), Хаз Ноу Хорс (безлошадный), Броукен Лег (сломанная нога), Фингернейл (ноготь), Лефт Хенд (левая рука), Элк Шолдер (лосиное плечо), Уайт Игл (белый орел), Блэк Хорс (черная лошадь), Ту Риверс (две реки), Голдтус (золотой зуб), Гудбланкет (теплое одеяло), Гудбэр (добрый медведь), Медвежий Щит, Желтый Человек, Слепой Человек, Чалая Лошадь, Беллимьюл (брюхо мула), Баллард, Бигей, Яззи (маленький). Мы носим фамилии Диксон, Ливингстон, Цоси, Нельсон, Оксендин, Харджо, Армстронг, Миллс, Толлчиф, Бэнкс, Роджерс, Битсилли, Белькур, Минз, Хорошее Перо, Плохое Перо, Маленькое Перо, Красное Перо.
Мнимая смерть
Мы не привыкли жить ожиданием выстрелов. Стрельба. Когда это происходит, когда мы видим это на наших экранах, мы все равно думаем: нет, это не с нами. Это происходит с людьми по ту сторону экрана, с жертвами, их родными и близкими. Мы не знаем этих людей, мы даже незнакомы с теми, кто их знает. Мы далеки от того, что видим на экране, особенно от того опасного человека, всегда мужчины. Мы смотрим и чувствуем ужас, невероятность происходящего – день, два дня, целую неделю. Мы публикуем посты и кликаем ссылки, ставим лайки и дизлайки, делаем репосты и потом как ни в чем не бывало идем дальше, навстречу следующему событию. Мы привыкаем ко всему до такой степени, что даже привыкаем привыкать. Или мы только думаем, что привыкли, пока не появится стрелок, пока он не встретится нам в реальной жизни, окажется среди нас. Вот тогда стрельба будет звучать повсюду – внутри, снаружи, в прошлом, будущем, настоящем; и мы не сразу догадаемся, откуда он палит, но тела будут падать, выстрелы заставят сердце пропускать удары, вспыхнет паника, пот выступит на коже, и не будет ничего более реального, чем тот миг, когда мы нутром почуем, что конец близок.
Криков будет меньше, чем мы ожидаем. Повиснет тишина, молчание жертвы, пытающейся скрыться; мы закроем глаза и уйдем глубоко в себя, надеясь, что все это сон или ночной кошмар; надеясь, что проснемся навстречу той, другой жизни, по ту сторону экрана, где можно наблюдать в безопасности своих диванов и спален, автобусов и поездов, наших офисов, да из любого места, только не оттуда, где стреляют. Мы играем, притворяясь мертвыми, а значит, вовсе не играем. Мы выберемся, как призраки, из собственных мертвых тел в надежде сбежать от выстрелов и громкой тишины ожидания следующего залпа, еще одной горячей очереди, которая перережет чью-то жизнь, перебьет дыхание, принесет обжигающий жар, а потом охлаждение слишком скорой смерти.
Мы ожидаем, что стрелок появится в нашей жизни, так же как знаем, что придет смерть, ведь она всегда приходила за нами, со своей неумолимой косой, разящей наверняка. Мы почти готовы услышать грохот выстрелов поблизости. Упасть на землю и прикрыть голову. Почувствовать себя зверем, добычей, валяясь бесформенной кучей на земле. Мы знаем, что стрелок может появиться где угодно, где бы ни собрались люди; мы ожидаем увидеть его боковым зрением, эту тень в маске, движущуюся сквозь толпу, выдергивающую людей наугад, эти полуавтоматические стрелы, пронзающие тела, отправляя их, беспомощных, молотить разорванный воздух.
Пуля – штука настолько же быстрая, насколько и горячая. Горячая, подлая и прямолинейная, она проходит сквозь тело, пробивает дыру, разрывает, обжигает, выходит, летит дальше, голодная, или остается в теле, укладывается, остывает, отравляет. Когда пуля вскрывает тело, кровь хлещет, как из набитого рта. Шальная пуля, как бродячая собака, может подойти и укусить кого угодно только потому, что ее зубы заточены на то, чтобы кусать, разжевывать, рвать мясо. Пуля создана для того, чтобы прожевать столько, сколько сможет.
Что-то из этого обретет смысл. Пули летят сквозь расстояния. Годы. Их звук разорвет воду в наших телах, разорвет сам звук, разорвет наши жизни пополам. Трагедия будет невыразима. Мы десятилетиями боролись за то, чтобы нас признали людьми настоящего, современными и значимыми, живыми, только чтобы умереть в траве, одетыми в перья.
  
Тони Лоунмен
 
Патроны поступят с завода боеприпасов Блэк-Хиллз в Южной Дакоте. Их упакуют в коробки по шестнадцать штук, перевезут через всю страну и будут хранить на складе в Хейворде, что в штате Калифорния, в течение семи лет, а потом их вывезут, разложат на полках магазинов, и в Окленде, в гипермаркете Walmart на Хегенбергер-роуд, их купит молодой человек по имени Тони Лоунмен. Две коробки патронов перекочуют в его рюкзак. Он снова вытащит их и предъявит охраннику на выходе, чтобы тот сверил товар с чеком. Тони поедет на велосипеде по Хегенбергер-роуд, через эстакаду и по тротуару мимо бензоколонок и закусочных фастфуда. Он будет чувствовать тяжесть поклажи и слышать позвякивание патронов на каждой кочке и выбоине.
У входа на стадион он достанет из рюкзака коробки и высыплет патроны в носки. Он размахнется и бросит носки по одному в стену за кустами, мимо металлоискателей. Когда закончит, он снова посмотрит на луну, проследит, как туман его дыхания поднимается между ним и остальным миром. Под стук собственного сердца, отдающийся в ушах, он подумает о патронах в кустах, о пау-вау, и снова задастся вопросом, как так вышло, что он оказался здесь, под луной, под нависающими стенами стадиона, где прячет пули в кустах.
  
Келвин Джонсон
 
Когда Келвин прибывает на место, все заняты тем, чем обычно заняты в первый час заседания оргкомитета пау-вау, членом которого он является: ведут светскую беседу и наполняют бумажные тарелки мексиканскими закусками. Внимание Келвина привлекает новенький. Толстяк, он единственный без тарелки. Келвин догадывается, в чем причина: как и все жирдяи, парень не знает, что делать со своим весом. Как к нему привыкнуть и полюбить себя таким. Келвин и сам далеко не мелкий, но он высокий и носит мешковатую одежду, поэтому выглядит крупным, хотя не обязательно толстым.
  
Келвин садится рядом с новеньким и приветствует его легким, ни к чему не обязывающим кивком головы. Парень взмахивает рукой, но тут же будто жалеет об этом, потому что опускает руку так же быстро, как поднял, и достает из кармана телефон, как это делают сейчас сплошь и рядом, когда не хотят общаться.
Блу что-то пишет или рисует в блокноте с желтыми страницами. Келвину нравится Блу. Они с Мэгги вместе работали в молодежных службах. Именно она устроила Келвина на работу, хотя у него не было опыта общения с молодежью. Видимо, подумала, что Келвин и есть молодежь. Или выглядит молодо. В «райдерском» прикиде и с грустной козлиной бородкой. Блу – глава оргкомитета по проведению пау-вау. Она попросила Келвина присоединиться к комитету вскоре после того, как он устроился на работу в Индейский центр. Блу сказала, что им нужен новый свежий взгляд. Они получили довольно солидный грант на проведение мероприятия и хотели устроить грандиозный праздник, чтобы конкурировать с другими заметными пау-вау по всей стране. На одном из заседаний комитета Келвин имел глупость предложить название: «Большой Оклендский пау-вау», и всем оно понравилось. Он попытался было сказать им, что просто пошутил, но название все равно утвердили.