Двуглавый. Книга первая (СИ)

От вдохновенного описания неприглядных сторон жизни института Николай плавно перешёл к позитивной стороне, точнее, к тому, что он в этом качестве собирался тёзке показать. По словам старшего Михальцова, такое положение дел в институте огорчало не его одного, и многие наиболее сообразительные сотрудники, в особенности те, кто в младших чинах, нашли способ скрасить тяжкие будни своей институтской жизни. Делали они это путём кто периодического, а кто и систематического применения своих способностей тайком от начальства, на чём, как уверял Николай, более чем неплохо зарабатывали. Я от имени тёзки включил демонстративное непонимание, и Николай тут же пояснил свои слова примером. Мол, если некий публично известный господин Н. подхватит, не дай Бог, конечно, нехорошую болезнь, то заплатить он пожелает не только за своё исцеление, но и за то, чтобы оно, то есть сам факт такой болезни, осталось публике неизвестным. И заплатит за негласное и действенное лечение он, ясное дело, немало. Столь же щедро раскошелятся и те, кто страдает болезнями, для современной медицины неизлечимыми. А уж страх перед теми же хирургами или дантистами испытывают очень многие люди, и обилие таких пугливых пациентов позволяет не обращать внимание на толщину их кошельков. Но, как говорится, не целительством единым, можно ещё загребать деньжищи, имея способность предугадывать изменения на биржах… В общем, перспективы Николай расписывал самые что ни на есть сияющие.
Тут я снова включил тупого, даже глазами пару раз хлопнул для убедительности образа, и поинтересовался, неужели с такими порядками, что, по словам Николая, царят в Михайловском институте, можно вот так запросто действовать на стороне. Николай пустился в весьма многословные объяснения, из которых следовало, что совсем, конечно, не запросто, что приходится проявлять известную ловкость, но на то и многочисленность тех самых ловкачей, помноженная на понимание и осознание ими своих общих интересов, чтобы совместными усилиями можно было эти сложности с успехом преодолевать. А поскольку я всё ещё продолжал показывать непонимание, он прямо и открыто предложил тёзке присоединиться к этим хитроумным деятелям, а чуть позже с многозначительным видом добавил, что являться для того в Михайловский институт вовсе не так уж и обязательно — дела с ним и его компаньонами можно вести и напрямую, а с институтом связаться уже потом, да хотя бы, к примеру, когда тёзка отучится в университете.
От имени тёзки я поблагодарил за столь любезное приглашение, но тут же добавил, что дело-то большое, так что надо как следует подумать, прежде чем что-то решать. Как я понял, именно такого отклика на свои предложения Николай и ждал, судя по этакой покровительственной усмешке — думай, мол, думай, всё равно деваться тебе некуда. Что ж, посмотрим, куда сейчас денешься ты, — мстительно хмыкнул я про себя и поинтересовался, а как вообще меня встретят в Михайловском институте, если освидетельствование на предмет выявления моей предрасположенности к тем самым способностям я проходил от института тайком. Николай подтвердил, что говорить в институте о своём освидетельствовании и правда не следует, но заверил меня в том, что там же такое же освидетельствование мне и проведут. Тут я спросил, какого тогда чёрта выложил сто двадцать рублей за осмотр у доктора Брянцева, да ещё и гнева в голос подпустил, стараясь Михальцова напугать. Толку, однако, с этих моих стараний вышло ноль целых, шиш десятых — Николай резонно напомнил, что обратился я (ну, то есть, конечно же, тёзка) к нему с просьбой устроить мне негласную проверку предрасположенности к известным способностям, что он, Николай, свёл меня с доктором Брянцевым, а что я заплатил Брянцеву деньги, обусловлено обоюдным согласием на то заинтересованных сторон. Сам виноват, короче. Объяснение по форме разумное и логичное, но зарубочки в памяти что я, что тёзка себе сделали…
— Смотри, в общем, что у нас получается, — разжёвывал я тёзке, пока он вёл машину. — Есть Михайловский институт и есть некая группа людей, работающих не только на государство, потому что институт у нас учреждение казённое, но и на себя, а скорее даже на кого-то вне института.
  
— Вне института? Почему ты так полагаешь? — зацепился тёзка.
— Потому что при тех порядках в институте, которые нам так расписывал Михальцов, крайне сложно, да невозможно практически, вести организационную работу на стороне, — ответил я и принялся пояснять: — Кто-то должен искать клиентов, договариваться с ними, решать, кто из институтских пойдёт к кому из клиентов, разрешать любые другие вопросы, которые обязательно возникнут в ходе всего этого. Да, часть этого можно и даже нужно делать в самом институте, например, выяснять, у кого и когда найдётся возможность выбраться из института к конкретному клиенту, но всё остальное — только вне институтских стен. Значит, и руководитель всего этого тоже сидит за пределами института.
— Да, не поспоришь, — принял тёзка мои рассуждения.
— А раз так, — принялся я подводить итоги, — то получается, что братец твоего приятеля предложил нам поработать на чужого дядю, к Михайловскому институту никакого отношения не имеющего. Тебе такое нравится или как?
— Не нравится, — ожидаемо ответил тёзка.
— Во-о-от, — подхватил я. — А мне оно не нравится ещё больше.
— Это почему же больше? — заревновал тёзка.
— А что именно тебе тут не нравится? — временно проигнорировал я тёзкин вопрос и задал ему свой.
— Ну как же! — тёзка явно готов был закипеть праведным гневом. — Какие-то ушлые дельцы обстряпывают свои делишки с использованием возможностей казённого учреждения и за казённый счёт!
— Рад, что ты это заметил, — поскольку говорил тёзка об очевидном, похвала моя имела смысл чисто воспитательный, — но давай-ка поговорим о том, что прошло мимо твоего внимания.
— И что же? — тёзка притормозил с гневом и уже через секунду готов был меня слушать.
— В дело вовлечено уж очень много людей, не один, не два и не десять, — начал я излагать свои соображения. — А в таких условиях сохранение тайны настолько затруднительно, что почти и невозможно, не зря же немцы говорят: «Что знают двое, знает и свинья», а тут, повторяю для тех, кто не расслышал, знают не двое, а куда больше. И раз так, то в Михайловском институте о левом заработке своих подопечных тоже знают. Знают, но помалкивают и не особо мешают. То есть институтское начальство такое положение дел вполне устраивает. Делятся с ним доходами упомянутые тобой ушлые дельцы или причина такого попустительства какая-то другая, мы с тобой не знаем. Почему эту лавочку не прикрыли те, кому по службе положено за ней присматривать, мы не знаем тоже. Но ведь не прикрыли, так?
— Так, — растерянно признал тёзка. Я уже не рад был, что принялся говорить об этом в машине, не хватало ещё, чтобы тёзкина растерянность отразилась на вождении. Пришлось напомнить товарищу, что смотреть надо на дорогу, а не вглубь себя. Убедившись, что слова мои тёзка принял как руководство к действию, я продолжил:
— Значит, нельзя исключать и того, что и эти смотрители тоже имеют во всём этом свой интерес. Кстати, кто это, как думаешь? Полиция или жандармы?
— Жандармы, скорее всего, — отозвался тёзка. Ну да, я и сам так думал.
— И как, сильно тебе теперь хочется лезть в это болото? — спросил я. — Где куча сотрудников казённого учреждения работает на какого-то левого дядю, начальство закрывает на это глаза, а жандармы закрывают глаза на такое бездействие начальства?
— Мне хочется способности свои раскрыть, — похоже, мои слова тёзку не на шутку расстроили. — Обидно же, иметь такую предрасположенность, и не знать, что и как с нею делать!
Да, тёзку я понимал. Осознание своей причастности к чему-то особенному всегда кружит голову, так и тянет этой самой причастностью воспользоваться, но у тёзки случай особый, тяжёлый и запущенный — причастность-то есть и он её осознаёт, а вот как ею воспользоваться, и понятия не имеет. А это уже источник совсем других чувств и переживаний, вовсе не таких радостных и обнадёживающих. И потому дворянину Елисееву сейчас не позавидуешь… Но тут мы доехали до Посланникова переулка, тёзка поставил «Яузу» на стоянку, и я решил временно отвлечь его от ненужных мыслей, потребовав себе льгот и привилегий в виде пива.