Девственница
И трубка была повешена, а Шурик лежал недвижимо на тахте и не мог придти в себя от острого чувства стыда, да, увы - стыда, хотя Шурик и стыд - понятия несовместимые.
ВРЕМЯ - ДОЛЖНИК АККУРАТНЫЙ
Марина затаилась. Так будет лучше. Шурик не звонил. Наташка - тоже. Ну и не нужны они ей.
Может, Шурик в минуту нежности и сподобился исповедоваться Наташке?
Ее сейчас волновала другая проблема: бабка Пелагея свет
Власьевна. Она Маринке надоела до упора. И все её беды с мужиками из-за Пелагеи. Сразу видят: однокомнатная. И бабка какая-то торчит. "Нянька"! Да кто сейчас в этих нянек верит: вымерли, как динозавры. Родственница, настоящая родственница из деревни, вот что думают. А ей это на кой?
Марина быстро выбила себе отгулы, сдала в ломбард кольцо, - денег-то не густо, хоть она бабкины и заарканила, но ведь не вечные. Да и на книжку положила, на срочный вклад. Накупила для деревни дефицита - колбасы, мяса, масла, детям сладостей и отправилась в Супонево, по дороге проклиная все и всех. Хоть села! Но два часа до Волока тащиться, а там на автобус народу тьма, еле с барахлом своим влезла, и весь почти час простояла на собственных ногах, хорошо ещё туфли на низком надела. А там ещё два километра пилять пехом да на горочку!
Когда она вошла к тетке, то плюхнулась прямо на терраске и слова не могла вымолвить. Ей все обрадовались. Лариска заскакала вокруг - чайку, морсу, поесть чего, редкая Марина здесь была гостья. Племяши стояли в сторонке, стеснялись: двое-тринадцать и восемь, девка и парень. Симпатичные, только одеты, конечно, черт-те как.
Марина стала разгребать подарки: у всех глаза загорелись. Все пришлось впору, а если чуток и нет, то Лариска - шитвица отменная. Конфеты встретили с радостью, но с большей - колбасу. Лариска растрогалась:
- Молодец ты, Маринка, самый дефицит привезла. Ой, да и мясо, и сосиски! Мы этого уж давно не видим. Я все чего-то болею, на больничном, говорят, в больницу надо ложиться на исследование, а куда я этих брошу, вот так и перемогаюсь: день-два на работу выйду, а там опять в койку, кашель замучил.
Маринка пила, ела в три горла, кивала головой. Когда надо, строила лицо, какое надо, а сама думала: "вот подвезло - теперь бабка здесь незаменимая. И придумывать не надо - приехала, мол, просто погостить, а тут вот что..."
- Слушай, Ларис, - твердым голосом заговорила она, - я тебя спасу!
- Как, Маришка, как? - заволновалась Лариса. - Сил совсем не осталось, чувствую, надо в больницу, а все тяну. Куда мне при таком раскладе в больницу.
- Короче и ещё короче, - сказала Марина, пристукнув ладонью по столу. - Я к вам бабу Пелагею привезу. Она ещё ой-ой. Здоровенькая, бойкая и характер, какой надо. И она сама все о деревне последнее время вспоминает. Даже при Саньке говорила про то, что сюда хочет.
Лариска аж зашлась, порозовела, а то была бледно-желтая, - руками замахала: да ты что, Маришка, а ты как же? Ведь работаешь дни и ночи, Санька рассказывал (а ещё что Санька рассказывал?) Ведь тебе без Пелагеи труба, кто сготовит? Нет, я несогласная, как-нибудь, может, оклемаюсь...
- Ага, - сказала осуждающе Марина, - будешь вот так дома ломить и нервы тратить, а болезнь тебя забирать? Ты, не дай Бог, ещё помрешь, а что? Вовремя за болезнь не возьмешься, все может случиться. И куда твои эти пойдут? По миру. А я - человек самостоятельный. Подумаешь, домашнего борща не поем, вечером белье замочу, а через денек постираю, ну, квартиру пореже буду убирать. Это, тетка моя милая, не смертельно. А вот тебе свой хороший человек нужен.
Лариска рыдала. Действительно, это был выход. Палагу она зна - ла, как положительную, добрую, но строгую женщину, а уж если она сама хочет сюда, в деревню, значит, время пришло к родным местам идти. А боли у нее, Лариски, конечно, очень сильные, она все терпит днем, чтоб ребята не заметили, не пугались, а ночью корежится, кашляет в подушку, черемуховый цвет пьет, чай с липой, в лес ходит продышаться, но все равно - это не больница: там её исследуют, что надо сделают и, глядишь, она ещё поскачет по белу свету, детей совместно с Палагой на ноги подымет, а там уж, как Бог положит.
Проснулась Марина, как в раю: постель мягкая, кровать, а не тахта, пуховик, одеяло ватное, теплое, со свежим бельем-Лариска уж расстаралась. Потянулась, посмотрела в окошко - двойные рамы, а между ними вата стародавняя, рамы, конечно, не раскрываются на лето, вынимается внутренняя и все. Даже форточки нет, весь воздух из дверей. Тихо кто-то прошмыгнул под постель. "Кот, - подумала Марина, - но у кота совсем другой хвост! О Господи, да ведь она в деревне! Тут хоть золотые простыни и серебряные покрывала, - жить невозможно". В туалет бежать через весь участок, и садиться на тычку, с куском газетки на подтир. Правда, Лариска поставила что-то вроде ночного горшка к её постели, но напротив похрапывал Славка и вообще. Сразу улетучились и "тихо", и "хорошо". Плохо. Душно. Скорее надо сматываться быстрыми ногами назад, в Москву. Сплавить бабку и жить да поживать и, как говорится, добра наживать. Вот только вопрос с деньгами. Придется ей с одного вклада снять, хотя жалко - жуть. Но бабке надо дать, а то ведь вернется вмиг, и себе оставить, на зарплату её в сто рублей да на подачки кое-какие не проживешь. Надо что-то придумывать...
Она быстро вскочила с постели. Лариска уже возилась на кухне, что-то жарила-парила. Явно для неё и явно думает, что Марина тут поживет, пока она в больницу оформляться будет. Нет. Надо уезжать. Скажет, что ночные записи всю неделю и точка. Засиживаться тут нет никакой возможности. Бе-жать. И Марина убежала. Лариска расстроилась, потому что завела пирог с грибами, винегрет, забила курицу... И все зря. Гостья бормотала, что должна быть в Москве (а вчера вроде бы об этом разговору не было), что чем скорее уедет она, тем быстрее приедет Пелагея. Ну что, конечно, ей, ставшей совсем городской, неинтересно ни с ней, Лариской, ни с детьми, на которых Маринка и не смотрела даже, хотя гостинцев привезла.
Приехала Марина радостная. Грохнула на стол подарки из Супонево: грибы, огурцы, яйца, курицу-свежатину. Бутылку самогона ещё взяла. С бабкой надо хорошо выпить, а уж потом исподволь начать беседу, от которой, Маринке так казалось, зависит её, Маринина, судьба.