Ордо Юниус

– Что ты делаешь, Эмерсон?
Только сейчас северянин понял, что слышит голос брата впервые за долгие годы. Он говорил грубо и слегка с хрипотцой, будто до этого разговаривал несколько часов без возможности глотнуть воды.
– Я… Господин Халле, я принес грешнику еды, но он вздумал врать мне, и я не сдержался. – Так странно было видеть, как из зрелого мужчины конвоир превратился в смущенного подростка, которого журит взрослый.
– Вообще-то я спал и…
– Молчать! – Хальвард резко оборвал начавшего говорить Алоизаса, из-за чего тот лишь проглотил ком в горле и решил больше не лезть. – Тебе велели охранять его камеру и приносить еду. Не заставляй благодетеля думать о том, что тебе не по силам даже это.
Надо отдать должное Эмерсону, он не стал больше оправдываться, а лишь кивнул и направился в сторону выхода. Алоизас наблюдал за тем, как закрыли дверь, слушал гул моторчика в механизме и удаляющиеся шаги, пытаясь унять дрожь в теле. В очередной раз утершись рукавом рубашки, Мастер посмотрел на похлебку, стоящую на подносе. Он наклонился и придвинул его к себе.
Если бы не квадрат солнечного света в камере, Алоизас сбился бы со счета, сколько прошло времени с момента его заточения. Три раза он видел, как дневной свет сменялся ночной мглой. На четвертый раз его снова привели в кабинет на втором этаже здания.
За столом так же сидел мужчина в сером костюме, и как только северянин столкнулся с ним взглядом, то возненавидел серый цвет до тошноты.
Серые, практически бесцветные, глаза, серый хлопковый костюм с черными пуговицами, серый цвет стен. Создавалось впечатление, что спектр зрения сузился до чернобелых оттенков, настолько бесцветно было все вокруг.
– Мирза Звездовенценосный, даруй нам силы и вразуми грешника, – тихо говорил мужчина, уперев локти в столешницу и сплетя пальцы в молитвенном жесте.
Его кисти оплетали четки из агатовых бусин.
Алоизас понял, что молятся о нем, грешнике, и подавил в себе желание закатить глаза. Как быстрее всего оказаться на костре в логове фанатиков? Смеяться над их верой.
Эмерсон, приведший сюда Мастера, все это время хранил молчание, а когда Серый Костюм закончил молитву, они оба перекрестились, после чего он велел Алоизасу сесть на стул и проверил, крепко ли связаны его руки за спиной.
– Спасибо, Эмерсон, – сказал мужчина, положив четки на стол.
– Рад служить Мирзе Звездовенценосному. Что-то еще нужно, Рамир? – почтительным голосом спросил парень.
Имя Серого Костюма резануло слух северянина. Он явно был уроженцем Тиадены.
– Пока ничего. Подожди снаружи, пока он закончит покаяние.
Кивнув, Эмерсон вышел из кабинета, закрыв за собой дверь. Они остались наедине.
– Надеюсь, время, данное тебе нашим покровителем, Мирзой Звездовенценосным, вразумило тебя. Покайся в своих грехах, расскажи о своих планах и пророчестве.
Алоизас смотрел прямо в глаза Рамира, пытаясь разглядеть эмоции под непроницаемой маской благоговения.
– Пророчестве? В Теневале никто не говорил ни о каком пророчестве, – ответил Мастер.
Губы Серого Костюма сжались в тонкую линию. Понял, что выдал лишнюю информацию или остался недоволен ответом?
– Я был лишь куратором и помогал новоприбывшим освоиться. Если не считать услуг профессионального характера.
– Что наобещали тебе лжецы, раз ты предал Его?
Мастер Алоизас не отвечал, смотрел на мужчину перед собой, пытаясь изобразить душевные муки совести, делая вид, что борется сам с собой.
– Они пообещали спасти детей, – наконец, ответил северянин.
Лежа в камере, он думал о том, какую ложь рассказать последователям Ордена, чтобы выиграть время.
– Детей? – переспросил Рамир, удивленно подняв брови. – Разве дети были в опасности?
– Эти дети с Даром. Их осталось так мало в мире, а в Теневале казнили бы всех, имей они Дар или иную точку зрения. Я услышал, что они не желали принимать новое знание, поэтому их держали взаперти. Кто знает, если бы они и дальше продолжили брыкаться, следующими жертвами на полную луну после ведьмы могли стать и они…
 
Серый Костюм выслушал рассказ Алоизаса и поднялся с места. Он подошел к небольшому трюмо в углу кабинета, открыл деревянную дверцу маленьким ключом и достал оттуда стеклянную стопку. Поставив ее на стол, Рамир потянулся к выдвижному ящику и вытащил стеклянную пробирку с мутно-серой (ну, конечно) жидкостью.
Алоизас неотрывно следил за ним, и тишина, нарушаемая лишь звуком открытой пробки и плеском содержимого пробирки, давила на голову. Пальцы рук похолодели. Рамир взял стопку и подошел к северянину, схватил правой рукой его челюсть, заставив губы разомкнуться, после чего влил содержимое Мастеру в рот.
Первые несколько секунд ничего не происходило, и Алоизас чувствовал только, как холодная жидкость стекает по горлу. Как бы ему ни хотелось выплюнуть ее, рефлексы взяли верх, и он сделал глоток. Рамир уже отпустил его лицо и снова проделал манипуляции с платком и святой водой, как в первый день их «знакомства».
Внезапно все тело северянина пронзила судорога. Его будто ударили по голове чем-то тяжелым, и он видел со стороны, как его тело падает со стула и заваливается набок, выворачивая ноги и руки, но при этом ярко ощущая инфернальное пламя, разливающееся по внутренностям. Алоизас хотел закричать, но язык онемел и прилип к нёбу, а рот не слушался и не открывался, поэтому он мог издавать лишь жалобные стонущие звуки.
– А теперь… – послышался голос Серого Костюма словно издалека, – я хочу слышать правду. И если ты соврешь в следующий раз, то очищающее пламя покажется тебе щекоткой.
Алоизасу-Халле казалось, что следующего раза не будет, потому что он не переживет и этот.
Глаза застилали слезы боли, внутри все горело, а кожа зудела. В горле собрался ком слюны, мешая дышать и глотать. Алоизас-Халле больше не принадлежал самому себе. Перед глазами была лишь непроглядная пелена всех оттенков серого.
* * *
Алоизас лежал на отсыревшем, плесневелом матрасе и не хотел открывать глаза. Все тело ныло и болело, казалось, что ему медленно выкручивали кости и срывали с них мышцы и сухожилия.
Он понимал, что должен бороться и попытаться что-то придумать, чтобы хотя бы связаться с Хальвардом, но силы покинули его. Алоизасу хотелось, чтобы его оставили в покое и никогда больше не трогали, но у жизни на него были свои планы.
Скрипнула дверь камеры. От тяжелых шагов по полу пронеслись вибрации, отдаваясь болью в теле Алоизаса, и тот несдержанно застонал. Он невольно накрыл голову рукой, ожидая, что на него сейчас снова выльют воду или ударят, но неожиданно вместо этого он почувствовал осторожное прикосновение.
– Халле?
Сердце Алоизаса сжалось так сильно, что ему показалось, будто между ребер воткнули кинжал. Он упрямо не желал открывать глаза, потому что знал, что это лишь сон, в котором брат зовет его по имени. Если он проснется, все это исчезнет и его снова будут пытать, поэтому Мастер решил не открывать глаз ни за что на свете.
– Халле! Халле, ты жив? – Голос Хальварда надломился, он развернул Алоизаса на спину и прижался ухом к его груди.
С губ Алоизаса сорвался предательский всхлип, и он ошарашенно распахнул глаза. Хальвард (а это и правда был он!) отстранился, забирая с собой тепло и тяжелый металлический запах оружия. Он смотрел на него обеспокоенно, и то мрачное, угрюмое выражение лица, что было у него до этого, словно никогда не существовало.
– Хальвард? – недоверчиво прошептал Алоизас. Он все еще был убежден в том, что это либо сон, либо галлюцинация после пыток, потому что его измученное тело и сознание больше не желали бороться. Он попытался встать, но все тело прострелило болью, отчего мужчина повалился обратно. Хальвард подхватил его за плечи и помог сесть, продолжая придерживать так осторожно, словно Алоизас мог рассыпаться осколками.
И именно так себя он и ощущал: разбитым вдребезги, растерявшим все свое красноречие и способность находить слова в любой ситуации. Сейчас Алоизас чувствовал себя тем самым испуганным мальчиком, прячущимся в кустах колючей ежевики от всех и рыдающим так горько, что болело в груди. Он ненавидел свой Дар, ненавидел то, что этот Дар не смог прийти к его брату, что они были вынуждены существовать порознь столько лет и потом и вовсе потеряли друг друга в умирающем под Их гнетом мире.