Заклинатели войны (СИ)

Но хоть права-то она права, а зря зовёт вайтис «линялыми». Ну да, кожа у них светлее, волосы свисают прямыми патлами. Но Эшшу теперь будет жить среди них. Надо с уважением относиться к будущим соседям.
– Ещё возьми это... – Зари повесила ему на шею кожаный мешочек на тесёмке. – Это деньги. Купец дал за плетёные ковры. Тоже тебе нужнее.
Эшшу кивнул: да, ему нужнее. Вайтис ничего не дают друг другу просто так. Только за деньги. А шаутис чаще обмениваются, чем платят. А то и попросту дарят.
  
– Обязательно купи на них у торговцев башмаки, – строго сказала тётушка. – Не такие, какие носим мы, а тяжёлые, с толстой подошвой. И научись в них ходить, чтобы быть как все. А то я для тебя башмаки не нашла. Тот мужчина, который с Фетти, рассказывал, что когда лодка подошла к берегу Ойшои, он первым делом утопил башмаки в море. В наших-то ходить куда лучше!
Конечно, обувь шаутис мягче и удобнее. Но мудрая тётушка снова права: он должен ходить в том же, что носят все на Фетти.
– Там ещё жемчужина, – сказала тётушка. – Большая, красивая. Я её нашла на Розовых отмелях. Нет там жемчуга, а мне морская хозяйка подарила.
Эшшу склонил голову. Всё правильно. Кому ещё получить подарок от морской хозяйки, как не доброй тётушке Зари!
– Жемчужина – это не тебе, – продолжила Зари. – Я сама родом с Фетти, меня оттуда замуж взяли на Ойшои. У меня в Энире осталась подруга-вайти, её зовут Ге́кта. Тоже старая уже. Найди её, если жива, и отдай от меня жемчужину. Может быть, Гекта поможет тебе там, в чужом краю. А я пойду. Нехорошо заставлять соседку так долго возиться с огородом и козой.
Она цепко взглянула в лицо Эшшу, словно хотела, чтобы образ приёмного сына навсегда остался на дне её глаз. Потом пошла прочь, ни разу не оглянувшись. Эшшу смотрел ей вслед и с трудом сдерживал слезы...
Приход второго гостя вызвал у изгнанника совсем другое чувство.
К шалашу заявился долговязый незнакомец, примерно одного возраста с Эшшу. Судя по въевшейся в кожу угольной пыли, этот юноша работал в шахте. Он побродил вокруг шалаша – и наконец заговорил:
– Уплываешь? За море?
– Уплываю, – сдержанно ответил Эшшу, которому незнакомец сразу не понравился.
– Вот! – воскликнул гость, словно споря с кем-то. – А как зазнавался... – Он оборвал фразу, вгляделся в лицо Эшшу. – Да ты меня не узнаёшь! А ведь мы из одного гнезда!
И тут Эшшу вспомнил подлого мальчугана, который любил ссорить ребят.
– Тихоня!
– Был Тихоня. Я прошёл испытание, мне дали имя. Хорошее. Но тебе не скажу. Не хочу, чтобы ты увёз моё имя с собой... Да-а, ведь я учился лучше тебя! Если бы учитель захотел, я бы тоже смог стать жрецом! Не знаю, как ты к нему подольстился... Но Мать-Змея – она справедливая, да! Я остаюсь на Ойшои, у меня дом и жена... ну, будет... А ты уплываешь...
И тут Эшшу понял, что не потерпит злорадства Тихони.
– Ты прав, – сказал он весело. – Мать-Змея справедлива и добра. У меня была мечта – повидать чужие земли. И эта мечта сбылась.
И он широко улыбнулся опешившему Тихоне.
* * *
Вскоре Эшшу покинул родной остров на борту торгового судна, капитан которого, обойдя Ойшои, возвращался на Фетти, в Энир.
  
Глава 3
 
Никто уже не помнил, как зовут трактирщика. Возможно, он сам забыл своё имя. Все называли его «дядюшка Сурок». Он и впрямь походил на добродушную зверушку – круглолицый, с отвисшими щеками и круглыми темными глазками.
Тот, кто видел дядюшку Сурка впервые, легко мог счесть его записным добряком и щедрым, гостеприимным хозяином. Тот, кто встречался с ним вторично, подобной ошибки уже не сделал бы.
А девчушка, стоящая сейчас перед Сурком в дровяном сарае, и вовсе считала его одной из самых поганых тварей, что позорят белый свет.
Если она и преувеличивала, то совсем немного.
Девочка и трактирщик разговаривали тихо, чтоб не слышали ни двое постояльцев, вышедшие на двор подышать свежим воздухом, ни работник, чинивший там же, во дворе, сломанную тачку.
– Сейчас же грузи отца в тележку, запрягай своё бесхвостое чучело и убирайся прочь! – шептал Сурок. – Пусть помирает где хочет, лишь бы не у меня. Не знаешь, что ли, примету? Если на постоялом дворе человек скончался – кто там заночует? Никто не захочет чужое горе за собой потащить! Мне сплошные убытки!
Девушка тряхнула волосами – короткими, до плеч, да ещё и выкрашенными в ярко-фиолетовый цвет. Дерзко вскинула остренький подбородок. Сверкнула огромными зелёными глазищами:
– Ночью на проезжей дороге отец точно помрёт. Под кустом, на ветру... А в доме, под крышей, может, и отлежится. Я в деревне у знахарки купила настой чёрной болотницы.
– Отлежится, как же... Да он своими лёгкими давится! А чёрная болотница не лечит, только сил придаёт... Погоди, этот настой – он же хороших денег стоит! Кошелёк дочиста вытряхнула, да? – Сурок заметил по дрогнувшему взгляду девчушки, что отгадал, и продолжил удовлетворённо: – Хорошо, А́йри, что я с тебя за ужин вперёд плату взял! Но корму твоей дохлятине не насыплю, и не надейся. Собирайся – и вон отсюда!
– С чего ты взял, что я без денег, как сказал нищий нищему? – Айри явно пыталась помириться с хозяином. – Найдётся чем рассчитаться и за корм, и за ночлег. Я же не последнюю юбку с себя сняла!
Сурок только фыркнул.
Если бы девчонка сняла с себя юбку, вряд ли на эту вещь нашлась бы покупательница. Нет, Айри не щеголяла в рванине, юбка была вполне прочной. Но ни одна крестьянка или горожанка не согласилась бы надеть наряд, сшитый из пёстрых лоскутов разной формы и размера.
На девушке была уйма разноцветных украшений. Однако не то что ювелир, а даже самый непритязательный торговец оценил бы это добро не больше чем в пару медных «окуней». Единственное, что имело приличную цену, – широкий стальной браслет на правой руке. От браслета на тыльную часть ладони отходила пластинка с узорной гравировкой.
– Словом, забирай папашу и убирайся с моего постоялого двора, – подвёл Сурок итог разговора.
Зелёные глаза Айри потемнели от бешенства.
– А если... – страшным шёпотом произнесла она, – если я сейчас выскочу из сарая и во весь голос заору, что здесь Белая Сука? Так, чтобы все проезжие слышали?
Трактирщик пошатнулся. Не сразу он смог ответить.
– Рехнулась? – прохрипел он наконец. – Откуда Белая Сука? У меня отец – лекарь, он и меня в лекари готовил. У твоего отца вороний кашель, а вовсе не лёгочная чума.
– А кому это будет интересно? – торжествующе прошипела Айри. – И гости разбегутся, и твои работники. А потом придут стражники. Они даже не подойдут к дому. Они его издали... зажигательными стрелами...
– Но и тебе тогда конец!
– А плевать! – В зелёных глазах плясало, билось отчаяние. – Мой отец всё равно умрёт по дороге, а до себя мне дела нет! Хоть буду знать перед смертью, что и тебе конец, тварь ты хищная!
Взгляд трактирщика метнулся к стоящему у стены топору.
Айри это заметила:
– Хочешь меня пришибить втихаря и зарыть на болоте?
Она резко тряхнула правой кистью. Из широкого браслета, из-под узорной пластины вылетело лезвие.
– Попробуй. Может, и убьёшь. Но тихо – не получится!
Руку девчонка держала правильно. (В таких делах трактирщик тоже разбирался.)
Сурок решил пойти на мировую.
– Тебе что надо? Только переночевать, верно?
– Да... – Голос Айри разом охрип. – Гадалка сказала: ночью решится, умрёт он или выживет.
Сурок медленно кивнул. Он не солгал: отец действительно обучал его лекарскому искусству. И он был согласен со знахаркой. Кризис случится ночью.
  
– Знай мою доброту, глупая девчонка. Позволю вам заночевать здесь. Но на моих условиях. Если твой папаша выживет – утром уберётесь отсюда, всё равно у вас деньги кончились. Если ночью он помрёт, ты очень рано, пока гости спят, запряжёшь страусиху и уедешь. Покойника я тихо закопаю на болоте. А гостям скажу, что вы с отцом уехали. И ты никогда никому не пробрякнешься, где умер твой отец. Незачем моим постояльцам думать про дурные приметы.