Вкус желания

Но Томас отмахнулся от нее бесстрастным жестом.
— Я рассчитываю на ваш отъезд. Завтра же.
Его тон был беспощадным.
— Томас, вы не можете так говорить…
— Очень хорошо. Оставайтесь.
Не сказав больше ни слова, он повернулся с намерением удалиться. Только когда он завернул за угол главного коридора, Амелия очнулась. Неужели он и в самом деле сдался?
Инстинктивно она сделала попытку последовать за ним, но тут же остановилась. Сегодня ничто не могло бы растопить его гнева. И даже признание в любви не было бы принято должным образом.
  
Плотнее запахнув плащ вокруг дрожащего тела, она направилась прямо к своей спальне, так и не услышав и не увидев ни души.
Несомненно, завтра утром Томас будет в более спокойном настроении. А если не завтра, то послезавтра. И тогда он согласится ее выслушать. Этой мыслью и жаркой мольбой об этом она наконец убаюкала себя и уснула прерывистым сном.
На следующее утро за завтраком Амелия застала одну виконтессу. Она сидела во главе стола и пила чай из фарфоровой чашки. При появлении Амелии леди Армстронг поставила чашку на стол.
— Доброе утро, леди Армстронг, — вежливо поздоровалась с ней Амелия.
Пожалуй, слишком вежливо, принимая во внимание их недавнюю близость.
Виконтесса обратила к ней внимательный взгляд. На ее безупречном лбу обозначилась тонкая морщинка.
— Томас вернулся в Лондон.
Амелия вздрогнула и замерла — вокруг нее все обрушилось и разлетелось вдребезги, как стекло, упавшее на мраморный пол. Глаза защипало, дыхание прервалось.
— Он уехал? — спросила она задыхаясь.
Леди Армстронг поспешно поднялась с места и подошла к ней. Лицо ее выражало смесь жалости и беспокойства.
— Вчера вечером между вами что-то произошло?
Амелия была слишком подавлена, чтобы отвечать. Она могла ожидать всего: молчания, холодности, гнева, возможно, даже презрения, но не этого. Только не этого.
Она отказалась уезжать, и поэтому уехал он. Именно так. Не предупредив ни единым словом. Она убедила себя, что его слова — «Очень хорошо. Тогда оставайтесь» — означали: он даст ей возможность оправдаться и все объяснить. Но теперь он уехал. Он бросил ее тогда, когда она поняла, что не представляет жизни без него.
— У меня нет аппетита. Если вы меня извините, леди Армстронг, я вернусь в свою комнату, — ответила Амелия хриплым шепотом.
Виконтесса коснулась ее руки, пытаясь успокоить.
— Моя дорогая, вы уверены, что ничего не хотите мне рассказать?
Амелия вырвала руку и с отчаянной силой покачала головой:
— Нет, нет, мне надо прилечь. Если вы меня извините…
Она поспешно выбежала из комнаты и вернулась к себе в спальню, где могла без помех оплакать свою потерю, — в уединении и с сухими глазами.
Прошло три дня после отъезда Томаса. На третий день добровольного заточения Амелии в спальне виконтесса лично сообщила ей, что в гостиной ее ожидает посетитель. Она не сказала, кто именно, пояснила только, что таково желание джентльмена. Амелия почувствовала, что сердце ее забилось с удвоенной силой. Сначала в ней вспыхнула слабая надежда — а вдруг?.. Но она тут же одернула себя: будь это Томас, виконтесса едва ли стада бы проявлять такую сдержанность.
Может быть, лорд Клейборо? Нет, это невозможно. Их последняя встреча не оставила ему никаких сомнений в ее чувствах к нему, точнее сказать, в их полном отсутствии. А после того как она услышала его горькие сетования по поводу того, что он зря потратился на путешествие в Девон и как это нелегко для него, она весьма сомневалась, что он совершит подобный вояж снова.
Амелия вошла в гостиную, не зная, чего и кого ожидать там. Возможно, Томас прислал лорда Алекса или Джеймса поговорить с ней. Ее надежды рухнули, когда она увидела отца, сидящего в кожаном кресле.
Он поднялся на ноги.
— Амелия!
Он произнес ее имя нежно, почти с благоговением, что было для него несвойственно. Обычно он был весь поспешность и деловитость.
— Привет, отец, — проговорила она без обычной досады или безразличия.
Маркиз направился к ней, протянув руки, а потом опустил их, будто осознав неуместность этого жеста.
Вид у него был безупречный, одежда самого лучшего качества, но лицо его показалось ей утомленным и постаревшим.
— Ты прекрасно выглядишь, — сказал отец.
Он солгал. Она знала, что никоим образом не может выглядеть хорошо. От недостатка сна под глазами у нее образовались темные круги. Лицо было бледным. Но она не стала возражать.
— Ты приехал забрать меня домой? — спросила она равнодушно, подойдя к камину.
— А ты хочешь домой?
Амелия бросила на него взгляд через плечо. Когда отец спрашивал ее об этом? И вообще о чем-нибудь?
— Разве у меня есть выбор?
— Леди Армстронг очень хотела бы, чтобы ты осталась у нее до зимнею бала.
Амелия благодарно кивнула, но ничего не ответила. Ей хотелось бы остаться до возвращения Томаса.
— Вчера я видел Томаса, — сказал отец, резко меняя тему.
Серьезность его тона свидетельствовала о том, что беседа у них была не из приятных.
При упоминании имени Томаса сердце ее бешено забилось. Стараясь не выдать своего волнения, она проговорила:
— Да, я так и думала.
— Похоже, он считает, что я годами пренебрегал тобой.
На этот раз Амелия стремительно повернулась к нему:
— Он сказал это тебе?
Ее отец, маркиз Брэдфорд, аристократ из аристократов, избегал ее взгляда, будто ему было тяжело смотреть ей в глаза.
— Да, он укорял меня за что-то подобное, а потом еще упрекнул, почему я не сказал ему, что в детстве ты болела скарлатиной. — Он поднял на нее взгляд, и по тому, как отец сжал губы, она поняла, что он обижен этим упреком. — Вот почему я здесь. Я должен был приехать.
Амелия стояла молча, не зная, как понять то, что Томас говорил о ней с о гном. В ее сердце снова забрезжила надежда, но тотчас же и исчезла.
За последние несколько месяцев она многое узнала о Томасе Армстронге: он мог быть ужасным в качестве врага, но в то же время проявлял яростную и непоколебимую верность тем, кому повезло завоевать его привязанность. Без сомнения, последнее и вызвало всплеск его возмущения. Он заступился за тринадцатилетнюю девочку, которой она была тогда, а не за женщину, которой стала. Женщиной, которую он презирал.
— …и только когда я написал Рису, узнал правду. Он признался, что миссис Смит утаила от меня твою болезнь. Хотя я понимаю, почему они это сделали: я только что потерял твою мать, и всё же им следовало посоветоваться со мной. — Он разразился горьким мрачным смехом и смущенно покачал головой. — Наверное, я узнал бы об этом, только если бы они решили, что ты умираешь.
Его голос дрогнул, когда он произнес последние слова.
Амелия не была настроена слушать его признания и потому промолчала. Из этого злополучного инцидента с ее болезнью выросли и расцвели ее сомнения в чувствах отца. Эти сомнения столь глубоко укоренились в ее душе, что ничто, кроме настоящей бури, не могло бы их вырвать.
— Но… но…
Никакие разумные слова не шли у нее с языка.
— Конечно, я не ангел, но прошу тебя: не считай меня способным оставить тебя одну, когда ты больна… Умоляю тебя — напиши Рису, если я тебя не убедил. Он сможет подтвердить все, что я сказал.
Амелия медленно покачала головой. Ей не надо было писать Рису. Взгляд ее отца был полон таким отчаянием, что она безоговорочно поверила ему; он не лгал.
— Я верю тебе, — сказала она тихо.
Его плечи поднялись и опустились, у него вырвался долгий хриплый вздох облегчения. В течение нескольких секунд он смотрел на нее с такой нежностью, какой она никогда в нем не замечала. И когда он положил руку ей на плечо, она не отстранилась, но приняла эту руку, как целебное лекарство на долго гноящуюся рану.
  
— Девочка нуждается в матери, и ты не была исключением. Когда она умерла, я… я был совсем неравноценной заменой ей. Теперь, оглядываясь назад, я вижу, что слишком замкнулся в своем несчастье. Во мне не осталось места ни для чего, в том числе и для тебя. Ты нуждалась… ты заслуживала много лучшего отца, чем был я.