Вкус желания

Она стиснула зубы.
— Что касается стола, то я жду, что вы будете столоваться с моей семьей.
Глаза ее расширились, как ему показалось, Одновременно от удивления и неудовольствия.
— Я буду работать на вас и есть вместе с вами? Это решено?
Опираясь локтями о стол, Томас склонил голову набок, и на губах его заиграла легкая улыбка.
— Но дело в том, что у меня в услужении больше нет никого, равного вам по положению.
  
— Ну, в таком случае я предпочитаю есть в своей комнате, — сказала Амелия, будто у нее был выбор.
— Тогда, возможно, вам придется есть вместе со слугами или в комнате дворецкого с вашей горничной. И если вы уж желаете полного соблюдения протокола, то для вас приготовят другую комнату.
Если она в самом деле хочет, чтобы с ней обращались, как с челядью, он готов пойти ей навстречу.
Ее глаза на мгновение загорелись, и он было подумал, что она собирается ответить. Но она ничего не сказала и не сделала ни малейшего движения.
— Я много об этом думал, — сказал он, чувствуя себя удовлетворенным. — Давайте кое-что проясним до того, как приступим к осуществлению нашего плана. Я не ваш отец. И не буду потворствовать вашим капризам, проявляя даже четверть его терпимости. Пока вы находитесь на моем попечении, вы будете вести себя безупречно. Мы поняли друг друга?
Молчание, последовавшее за его речью, было такого сорта, что можно было ожидать чего угодно: то ли она просто набросится на него, то ли вонзит кинжал ему в сердце. И тут, будто кукловод потянул марионетку за ниточку, голова ее дернулась, и это движение напомнило слабый кивок.
Ах, это было сладостное, божественное, пусть и неохотно данное согласие. И зрелище это было восхитительным, хоть и тяжелым. Он улыбнулся и откинулся на спинку кресла.
— В таком случае я не вижу, почему наше взаимное соглашение нельзя назвать хоть в какой-то степени сносным.
— Это все?
Голос ее был холодным, но пылавшие румянцем щеки говорили о том, что она в ярости. И теперь он окончательно уверился: ее ледяная внешность — только маска, скрывающая нечто, ожидающее должного обращения, чтобы растаять. Он снова почувствовал желание и решил, что стоит серьезно поразмыслить над возможностью уложить ее в свою постель.
Томас продолжал наблюдать за ней. Скоро ей стало неуютно под его взглядом, она начала ерзать, руки ее принялись теребить складки юбки. Ему было: приятно, что удалось вывести ее из равновесия, что она отчаянно старается выдержать его взгляд и не отвести глаза. Наконец она сдалась и отвела их. Лицо ее при этом стало алым, как гранат.
— Да, это все.
Он отвернулся, дернул за шнур колокольчика возле письменного стола, украшенный кистями.
— Я вызову одного из слуг, чтобы вас проводили…
Он повернулся и увидел колыхание клетчатого коричневого платья, исчезающего за дверью. После нее остался легкий цветочный аромат.
  
Глава 9
 
Амелия бежала из ненавистного пансиона, но никогда не бегала от кого-то. Свинья на ферме одного из арендаторов была не в счет, потому что это было животное и, конечно, девочке двенадцати лет было положено бежать от такой огромной свиньи.
Но она бежала от Томаса Армстронга. И с такой скоростью, с какой только несли ее ноги.
Найти служанку, способную показать ей ее комнаты, было самой легкой частью плана побега. Оказавшись в комнате, отделанной так, что в ее убранстве сочеталось множество оттенков синего, Амелия тяжело прислонилась к двери — сердце ее бешено колотилось, не поддаваясь уговорам.
Только что она сначала пришла в необъяснимый гнев, а в следующий момент уже ежилась под бесстыдным взглядом его блестящих зеленых глаз, смотревших на нее с необычайной напряженностью. В его взгляде не было презрения, раздражения или явного удовлетворения, к которым она привыкла. Но в нем было нечто более опасное — этот взгляд выбивал ее из колеи до такой степени, что она могла забыться. В том кабинете она оставила свое самообладание, и это было ясно как день.
Амелия с такой силой тряхнула головой, что локон ее густых волос упал ей на спину и рассыпался. Оторвавшись от двери, она прошла через комнату к кровати красного дерева о четырех столбах.
Виконт обладал властью очаровывать почти всех женщин Лондона, но на нее его обаяние не действовало. Она была в этом непоколебимо уверена. И все же ее реакция на него внушала беспокойство. Больше года она старалась как можно реже с ним встречаться. И это неприятие было обоюдным. В редких случаях, когда они оба оказывались на балу в одном и том же доме, их обычно разделяло расстояние не менее чем в лье, и этого было вполне достаточно.
Но теперь обстоятельства совсем иные. Здесь избежать встречи с ним было невозможно. И всегда, когда она оставалась в его обществе, становилось совершенно ясно, что его следует не просто избегать — от него необходимо бежать со всех ног.
Миновав три сундука с одеждой, выстроившихся у изножья кровати, Амелия сбросила на ковер нижние юбки и взобралась на высокую кровать.
По-видимому, на ней сказалось двухдневное утомительное путешествие, и ее реакция на него объяснялась исключительно этими обстоятельствами. Больше ничем. Она просто нуждалась в отдыхе. Возможно, когда она проснется, мир станет более упорядоченным, и она снова обретет себя.
Четыре часа дневного сна должны были бы принести Амелии желанный отдых. Вместо этого, она проснулась, когда солнце уже опустилось за линию горизонта, все еще чувствуя себя усталой и с головной болью, пульсирующей в висках.
Сидя на корточках, она оглядывала комнату, отметив, что теперь ее сундуки стояли возле большого гардероба у стены, а дамские принадлежности лежали на туалетном столике. Элен распаковала ее вещи и разложила их, не побеспокоив ее, и это было приметой образцовой и старательной горничной.
Не успела Амелия отметить это, как раздался стук в дверь и Элен появилась в комнате.
— Ах, вы проснулись, — сказала девушка с улыбкой.
Подойдя к гардеробу, она распахнула обе его створки и принялась рассматривать туалеты Амелии, чтобы найти что-нибудь подходящее для ужина.
— Какое мне выбрать платье для вас, мадемуазель?
Осознав, что ее слабая головная боль усилилась, Амелия за несколько секунд приняла решение.
— Мне бы хотелось, чтобы ты передала лорду Армстронгу мои глубочайшие сожаления ввиду того, что мое недомогание не позволяет мне присоединиться за ужином к его семье.
И так как это было правдой, едва ли он мог что-нибудь возразить или сделать.
Элен порывисто повернулась к ней.
— Мадемуазель нездорова?
— Не стоит так волноваться. Это всего лишь головная боль, и ничего более. Хороший ночной сон — и все пройдет.
Элен кивнула и закрыла створки шкафа.
— Как вам угодно, мадемуазель. Попросить ли мне принести для вас ужин на подносе?
В эту минуту желудок ее запротестовал и издал довольно громкое и неизящное бурчание.
Господи! Она же с ленча не съела ни крошки.
— Да, пожалуйста, сделай это. Должно быть, голод способствует моей мигрени.
Девушка кивнула, повернулась и вышла из комнаты. Ее уход сопровождался звоном гонга, оповещавшим об ужине.
Пятью минутами позже послышался стук в дверь.
— Войдите! — крикнула Амелия, спуская ноги с кровати, и они тотчас же утонули в мягком ворсе плюшевого брюссельского ковра.
Значит, еду принесли раньше, чем она ожидала. И в знак одобрения в желудке у нее забурчало громче.
Открылась дверь, но вопреки ее ожиданию появился не слуга с вожделенным подносом, а сам виконт, переодевшийся в более официальное платье: сюртук, жилет цвета шалфея и коричневые бриджи. Белый шейный платок резко контрастировал с золотистым оттенком его кожи.
  
Она отметила это вопреки собственной воле.
— По-моему, вы выглядите вполне здоровой, — заметил он без всякого предисловия.
Амелия застыла у изножья кровати. Ей потребовалось не меньше минуты, чтобы собраться с силами, привести в действие мозги, понять, на что он намекает, и ответить должным образом.