Исход (СИ)

— Бумаги! — снова потребовал эльф.
— И что? Отпустишь меня с миром? — глумился Аркан. — Не вижу ни одной причины отдать тебе их.
— Ты не смеешь…
— Я-а-а? Я — башелье Ромул Беллами!!! — заорал Буревестник, выхватил спату и, изрыгая самые страшные проклятья, на какие только был способен, атаковал туринн-таурца, нанося страшные удары со всех сторон. — А ты — эльфийский сукин сын!
Аркан решил помедлить с использованием скимитара — все же, пока факты свидетельствовали о том, что его противник — просто убийца, и не самый умелый. Никакой магией тут и не пахло.
Спата сверкала, в отблесках уличных фонарей, эльф теперь сам был вынужден отступать, иногда блокируя клинок ортодокса, и редко огрызаясь выпадами. Человек был выше, сильнее, его клинок — длиннее, чем оружие убийцы. Рем нарочито шумел, высекал искры из камней мостовой ударами клинка, поносил эльфа и теснил его, теснил из проулка на тротуар.
Люди уже выглядывали из окон, из «Ча, ко и молоко» высыпали наружу клерки. Эльф затравленно озирался. Наконец, рассмотрев у перекрестка, шагах в пятидесяти, кавалькаду нарядно одетых всадников с плюмажами, он смахнул с головы шапку, шарф на его лице размотался… Люди ахнули: в их присутствии еще никто открыто не скрещивал оружие с эльфом!
— Я — подданый Туринн-Таура! — прокричал убийца, глядя на дворян. — И прошу покровительства у благородных господ!
Аркан воспользовался этой его фатальной ошибкой, и мощным ударом спаты раскроил ему голову. Кровь и мозги брызнули во все стороны, тело эльфа рухнуло на мостовую. Рем плюнул на него и нарочито громко проговорил:
— Ты мертвец, и никакое покровительство тебе не поможет! — а потом тяжелым взглядом осмотрел толпу зевак. — Этот выродок убил служащего магистрата Кесарии — эдила Ауррэче! Орудия убийства — перед вами. Раны на теле несчастного Ауррэче говорят сами за себя. Я — башелье Ромул Беллами, и как и все мои предки, служу Императорам Империи Людей! И если кто-то в столице Империи убивает имперского служащего — мне не нужны судьи и следователи, чтобы доказать его вину. Я покарал его здесь же, на месте преступления, и готов сразиться со всяким, кто посмеет оспорить это мое право!
Кавалькада из всадников приблизилась, аристократы в ярких, пышных одеждах явно популярского кроя, полуокружили место схватки. Их лидер — грузный светлобородый мужчина в бархатных бордовых штанах пузырями и желтом богатом кафтане спрыгнул с лошади и подошел к Рему и убитому эльфу, звеня шпорами. Руку он держал на вызолоченном эфесе кавалерийского пол меча. Остановившись и присмотревшись к бездыханному телу, вельможа смачно харкнул на труп ванъяра:
— На погибель нелюдям! Виват, Империя! — выкрикнул он, и вся его свита разразилась одобрительными возгласами. — Я — курфюрст Людвиг Вермален, храбрый маэстру, и если нужно будет выступить в суде в вашу защиту — можете на меня рассчитывать. Как ваше имя?
— Башелье Ромул Беллами, — откликнулся Аркан. — Рад знакомству. Приятно видеть, что даже среди людей другой конфессии есть настоящие имперцы.
— В первую очередь, мы все — люди, — кивнул популярский владетель и жизнерадостно осклабился. — Нас должны разместить где-то на Благородной стороне, башелье. Заходите в гости, таким как вы в доме Вермаленов всегда рады!
— Не премину воспользоваться приглашением… — коротко поклонился Аркан, а потом потыкал носком ботфорта тело эльфа. — Пусть сгниет здесь, или пусть его приберут эльфийские подстилки — мне плевать. На сим позвольте откланяться…
— Мне нравится этот парень! — басовито расхохотался Вермален. — До свидания, башелье! Надеюсь — свидимся.
Когда Рем уже стоял на палубе гребного суденышка, которое должно было доставить его как можно ближе к дому маэстру Агиса Кабатчика, он думал об окнах Овертона — еще одном философском принципе прежних. Если кесарийцы будут изредка видеть трупы ванъяр в грязи — то вскоре настанет момент, когда такое зрелище станет для них привычным, а потом — недалеко и до времени, когда спесивых туринн-таурцев начнут поднимать на вилы.
  
И это было бы совсем неплохо… О, да!
* * *
 IV ОТКРЫТОЕ ЗАБРАЛО 
Три листа желтоватой бумаги смарагдского производства были покрыты ровными строчками убористого текста с по-девичьи круглыми буквами. И пахло от письма лучшим ароматом в мире: песочным печеньем и алхимией.
«Хороший мой Рем! Я не знаю, как правильно надо к тебе обращаться. Слишком у нас все с тобой странно и интересненько, и я не хочу писать тебе "дорогой Тиберий», или что-то ужасненько банальное, как «любимый» или «ненаглядный». Хотя я чем дальше думаю, тем больше становлюсь уверена, что ты действительно для меня и то, и другое. Я не знаю, что для меня сейчас дороже, чем знать, что есть такой замечательный и только мой Рем, которому я могу писать письмо. У меня раньше никогда не было никого такого. Это ведь в конце концов просто романтично: я сижу за столом, в окно светит луна, рядом со мной стоит чашка с травяным настоем, и перо скрипит по бумаге, а я о тебе думаю. Ой, я вспомнила: в Аскероне делают металлические перья! Мне срочно нужно такое, потому что очинять гусиные — сущая морока. А у меня добавилось писанины, так как я все время думаю про твоё САМОЕ ГЛАВНОЕ ДЕЛО и как я ещё могу тебе помочь, и ставлю эксперимент с плесенью.
Ты ведь знаешь легенду о Чуде Святого Флеминия и святой Ермолии? Прости, если я умничаю, но мы ведь договорились писать все подряд и вообще — я знаю что ты ужасненько много читаешь, и не можешь не знать о Флеминии. Мориц Жеральд, тот студиозус, что работает у меня на зале — он принёс мне пару книг по истории медицины, как раз про Флеминия и Ермолию за авторством ПЕРВОЙ! И я подумала — если ОНА писала, что плесень может помочь против заражения и инфекций (ты же знаешь про инфекции, да?), то почему в нас так мало веры? Великие умы и именитые медики прошлого делали десять, двадцать, пятьдесят экспериментов — но сдавались, не доводили дело до конца. Я сделаю сто пятьдесят! Двести! У меня есть все время жизни! ПЕРВАЯ пишет, что использование снадобий на основе особого вида плесени снижает количество ампутаций на тридцать процентов, а выживаемость при ранениях с инфекциями — на восемьдесят! Рем, восемьдесят процентов выживших раненых бойцов! Я клянусь тебе, что у нас будет это снадобье, и Зверобои получат его первыми. Ведь ранить могут кого угодно, и тебя — тоже, а я очень хочу чтобы мы с тобой вместе провели ещё много, много вечеров, таких как те наши три вечера…
А ещё — Смарагда стоит на ушах, особенно ортодоксы. Все только и говорят, что об Арканах и Деспотии, многие наши единоверцы как будто с ума посходили: считают Аскерон землёй обетованной, а Арканов — кем-то вроде новых пророков… От этого страшно: папа думает, что надо готовить фургоны. А я люблю Смарагду. Я бы хотела иногда приезжать сюда, после того как мы поженимся. И да-да-да. Тысячу раз да, я не передумала, я вообще чем больше времени проходит с нашей последней встречи, тем сильнее я по тебе скучаю и тем отчетливей понимаю что это никакая не блажь, а потребность моей души — быть рядом с тобой, хоть в Смарагде, хоть в Аскероне, хоть на Низац Роск или за Наковальней Солнца. Ой как хорошо получилось, почти как в куртуазных романах, да? В общем так и знай: я продолжу эксперименты и когда мы наконец увидимся, я подарю тебе самый лучший свадебный подарок в мире — плесень!…"
Аркан запрокинул голову и захохотал как безумный, до слез, так громко что его соратники стали просыпаться, очумело вертя головами и пытаясь понять, что происходит.
— Чего орешь, монсеньёрище? — борода Ёррина была всклокочена, а глаза — опухшими и налитыми кровью спросонья, после галлона пива.
— Спите, спите друзья! — Рем давил улыбку. — Просто — когда закончим весь этот бардак, — поедем свататься. Я женюсь, точно!
— Ну, поздравляю, — сказал гном и рухнул обратно на тюфяк.