Неверный отец. Счастье в конверте (СИ)

Впереди куча проблем, а я живу моментом. Здесь и сейчас. При этом чувствую себя самым счастливым мужиком на планете.
С ней я дома, где бы мы ни были.
  
Глава 24
 
Несколько дней спустя
Амина
Слабенький детский плач – это первое, что я слышу, неловко переступив порог бабушкиного дома. Осторожно бреду по коридору, заглядываю в столовую.
  
С появлением малыша здесь всё преобразилось, ожило. На тумбочке у старого зеркала – пустышка, видимо, забытая тетушкой впопыхах. На стульях у камина сушатся пеленки и распашонки. Посередине комнаты разложена гладильная доска, заваленная выстиранными вещами. Кошки забились по углам – они больше здесь не хозяйки. Вместо них мяукает и строит женщин крошка Демин.
- Амина, девочка моя, давай помогу, - шелестит за спиной голос Германа, а затем мое пальто спускается с плеч и оказывается в его руках. – Сейчас сумки из машины принесу. Посиди пока в кресле, отдохни. Бабушка с малышом, а тётя занята ужином. Потерпи, скоро поешь с дороги…
- Я не голодна, - отказываюсь по привычке, хотя в животе урчит. Но стоит лишь вспомнить тошноту, которая подкатывает к горлу после каждого приема пищи, как я инстинктивно морщусь. Невыносимо. И чай Элеоноры больше не помогает.
- Надо, маленькая, - шепчет он, обнимая меня сзади. – Ради нашего сына.
Широкие, теплые ладони Германа скользят по моей талии, обхватывают животик, согревают. Хочу накрыть его руки своими, но застываю и не могу пошевелиться, как оцепенелая. Забываю, как дышать, а внутри так спокойно и легко, как не было очень давно…
Словно я дома. В родной семье.
- Амина…
Он прижимается носом к виску, шумно вдыхая запахи больницы и шампуня, которыми я пропиталась вместо духов. Легкий поцелуй обжигает щеку – и вот уже Герман ласково перекидывает мои непослушные, густые волосы на одно плечо, открывая шею, наклоняется к ней и невесомо касается губами заходящейся в бешеном ритме жилки.
Время останавливается....
Затаившись, я мягко улыбаюсь, пока никто нас не видит. Наслаждаюсь моментом, позволяю себе сдаться на доли секунды и понежиться в горячих, исцеляющих объятиях моего доктора.
Мурашки по коже….
Все эти дни он не отходил от моей постели. Контролировал акушерок, огрызался с Маратом, который упорно пытался увидеться со мной, отстранил от должности Богомолову, воспользовавшись связями и лояльностью главного. Перед тем, как забрать меня из больницы, даже успел поругаться с моей мамой, которая вдруг вспомнила о родительских чувствах и хотела меня посетить. Герман не впустил её в палату. И выбросил пакет, который она передала. Мотивировал это тем, что никому не доверяет, кроме самого себя, так что лечить и кормить меня будет лично.
Защищая меня, словно коршун, он нажил новых врагов, зато сохранил нашего сына.
Демин всегда выполняет обещания. И в самый критический для нас период тоже сдержал свое слово.
- У-а-а-у-у, - приглушенно доносится из детской. Тихий, неуверенный плач обрывается, но успевает вернуть меня в реальность.
- Спасибо тебе, Герман, за все, - произношу после паузы, срываясь в предательский шепот, и нехотя убираю с себя его руки.
Молча подхожу к камину, завороженно наблюдая, как языки пламени облизывают поленья. Наши с Германом отношения похожи на огонь: греют, но в то же время могут испепелить дотла. Я не уверена, что готова снова прыгнуть в этот костер. Не сейчас, когда внутри меня развивается маленькая жизнь.
Я несу ответственность за крохотного человечка – и буду думать только о нём.
Остальное подождет.… Если Демин и правда любит меня так сильно и искренне, как говорит, то он поймет, что я чувствую…
- Я теперь всегда буду рядом, - будто прочитав мои мысли, тепло произносит он. – Несмотря ни на что.
Обхватываю себя руками, чтобы унять нервную дрожь.
Позади хлопает входная дверь, впускает морозный воздух в дом. Без Германа я не могу согреться.
- С возвращением, дочка, - искренне радуется мне бабушка Стефа, выходя из детской с бутылочкой в руке. – Слава богу, все обошлось, - с добром поглядывает на мой живот. – Скоро будем ещё одного Демина нянчить, хотя старшой нам за двоих жару дает. Мужичок растет, постоянно поесть требует – только успевай эту его химию кипятком заливать, - причитая, шоркает на кухню. – Вот в наше время детей молоком поили. Из-под коровки. Поэтому и здоровые росли, а сейчас.... Тьфу…
Шаги отдаляются, бормотание становится тише, а я так и стою у камина как вкопанная.
Женщины Демина с распростертыми объятиями встретили маленького наследника семьи. Я чувствую, как они счастливы, хоть и ворчат на Германа.
Весь дом пропитал любовью и семейным уютом.
Они приняли ребёнка, потому что для них он свой. Родная кровь.
А я.… смогу?
Жалобный плач становится громче, переходит в требовательный крик, и я бросаю неуверенный взгляд на дверь детской.
Пульс стучит в висках, сердце выбивает ребра, когда я делаю шаг. Ещё один.
И всё-таки захожу в комнату.
- Тш-ш-ш, малыш, успокойся, - лепечу пересохшими от волнения губами, приближаясь к кроватке.
Плач не затихает. Наоборот, с моим появлением он достигает пика.
Ребёнок будто прогоняет меня. Или просит о помощи.
Горькие слёзки текут по красному от перенапряжения личику, губки дрожат, крохотная грудка ходит ходуном.
- Баю-бай, - наклоняюсь к люльке, осторожно покачивая маятник.
- У-а-а-а-а! – рвет душу на части.
Хочется заплакать вместе с ним, но.… я же сама будущая мама! Как я со своим справляться буду, если при первой же неудаче расклеилась?
- Пойдешь ко мне? – выдыхаю с улыбкой.
Не понимает, но слушает мой голос – и делает паузу. Поднимаю его на руки вместе с ворохом пеленок. Даже завернутый в одеяло он кажется очень маленьким и легким.
Пушинка, пахнущая молочком.
- Вот так, - прижимаю к груди теплый сверток. – Всё хорошо. Проголодался?
Продолжаю говорить с ним, а сама всматриваюсь в чёрты кукольного лица.
Он похож на Демина. Сын своего отца.
Сердце, встрепенувшись в груди, тоскливо сжимается. У меня нет к нему ни злости, ни ревности. Я могу сколько угодно обижаться на Германа, но его ребёнок ни в чём не виноват. Так же, как и другие дети, он заслуживает счастья и любви.
- Не плачь, маленький, всё плохое позади, - успокаиваю его, присаживаясь на диван. – Ты дома. О тебе здесь позаботятся.
Откидываюсь на спинку, устраиваясь удобнее. Малыш ищет грудь, трется носиком о край пеленки, а я невольно расплываюсь в улыбке.
- Амина? – врывается в детскую Герман, и я возмущенно шикаю на него.
- Не кричи, ребёнка испугаешь.
Я смотрю на него исподлобья, а он не сводит глаз со своего сына на моих руках. Хмурится так сильно, что высокий лоб покрывается морщинами, две борозды залегают на переносице.
- Извини, - роняет неоднозначно.
Просит прощения за ребёнка. За все, что произошло между нами.
- Давай его мне, - протягивает руки, а я сильнее впиваюсь пальцами в детское одеяло.
На пороге появляется бабушка с бутылочкой смеси, вручает её Герману.
- Ну что, батя, - намеренно грубо обращается к нему. Воспитывает, как обычно, и на мгновение мне жаль его становится. - Сынка забацать – дело нехитрое, а дальше? Ты от отцовского долга не увиливай. Аминочке надо отдыхать, мы с Элей ужин приготовим, а ты корми дитя.
Раздав указания, Стефа уходит, плотно закрыв за собой дверь. Оставляет нас одних. Словно специально, чтобы помирить.
- Слышала? – кивает Герман в сторону выхода. - Иди. Я сам, - снова тянется к малышу.
- Не трогай его, он пригрелся, - отрицательно качаю головой. – Я покормлю.… Если ты позволишь.
- Я не хочу тебя утруждать. Это все и так неуместно. Ты не обязана.…
Осекается, тяжело вздыхая и раздраженно запуская пятерню в волосы.
Демин злится. На себя. На ситуацию.
Пока он мучается угрызениями совести, я беру бутылочку, встряхиваю, размешивая молочко. С улыбкой показываю крохе, и тот жадно хватает соску губами. В воцарившейся тишине раздаются милые причмокивания и довольное мурлыканье.