Тайны льда

В комнате прислуги она надела форменное платье с белым фартуком, нацепила коронку в волосы, поднялась на этаж, повстречала Лидку, занятую уборкой коридора. Горничные по-свойски обнялись.
– Ну как, подруга, жива? – спросила Лидка.
– Что нам будет, – ответила Таня.
– Выглядишь цветочком майским, будто и не хворала.
– Да ну тебя, еле ноги переставляю.
– А по тебе и не скажешь, краля… Ладно, что уж, мы понимаем-с. – Лидка подмигнула, намекая, какая болезнь одолела: сердечная, какая ещё девок мучит.
– До сих пор в груди заложено. – Таня с усилием кашлянула.
– Он-то что? – Подруга мотнула головой к потолку, где на последнем этаже находились помещения хозяина. – Не шибко серчал?
Таня улыбнулась.
– Как всегда, простил, – и оправила фартук.
– Ладно… Нам не привыкать.
– Это верно… Что у нас?
Лидка сообщила новости. В лучший номер на этаже, пятый, въехала московская генеральша с дочерью. В третьем поселился симпатичный молодой человек, да вот со вчерашнего не возвращался, загулял, видать. В четвёртом тоже жилец новый из Москвы, на вид скромный, тихий. А так все слава богу.
– Что генеральша у нас забыла? – спросила Танька, исполняя священную обязанность прислуги: посплетничать.
– Сама в толк не возьму. Им бы в «Англии» или «Эрмитаже», а они к нам вселились. Так с виду скромные, без гонора.
– Спасибо, подруга, с меня причитается, как жалованье выплатят.
– Чего уж там, в четверг и пятницу за тебя Симка помогла, с ней и сочтись, – Лидка ткнула в бок.
– Значит, Симка выручала? – спросила Таня, забирая метёлку. – Свезло мне.
Она вымела ковровую дорожку потёрто-красного цвета, обмахнула тряпкой пальму, что скучала в кадке в углу, стала протирать подоконник. Не сразу заглянула в окно. Как заглянула, так и замерла. Глаза не обманывали: знак появился. Во всей красе. Прямо на людях. Вот это сила… Чего теперь ждать?
Кто-то тронул за плечо. Таня вздрогнула.
– Ты чего? – спросила Лидка. – Нездоровится – так иди домой, я управлюсь.
– Нет… Нет… Ничего, – отвечала Таня. Об этом даже подруга не должна знать.
Будто догадавшись, Лидка глянула в окно, ничего не поняла.
– Мороз-то какой, – сказала она.
– Зима злится.
– Танюш, сбегаю к своему? – Лидка шаловливо толкнула её плечиком.
– Сбегай… Я сама управлюсь…
– Вот спасибо, удружила… К часу подай генеральше закуски с морсом. Заказано.
– Не забуду, не беспокойся.
Лидка обняла подругу, сорвала фартук, убежала.
Таня так и стояла с метёлкой, глядя в окно, думая: «Какая же у них силища. Всё могут, всё им подвластно. Что потребуют в оплату?»
 
14
 
Леонид Алексеевич не знал, что и подумать. Начальник сыска прилагал изрядные усилия, наводя нужные связи и знакомства, чтобы быть в курсе всего, что творится в полицейской службе. Однако сегодня утром начальник сыска оплошал. Ни свет ни заря телефонный аппарат, установленный в его квартире, взорвался громом колокольчиков. Телефонировало важное лицо. Телефонировало лично. От него потребовали, нет – хуже: попросили исправить жуткую неправдивость, которую учинили над уважаемым человеком.
Это не самое странное. Странно другое. Во-первых, Шереметьевский, зная важных и влиятельных персон столицы, никогда не слышал имени обиженного. А во‐вторых, за него просило столь высокое лицо, что…
В общем, называть его не следовало. Лицо не из Департамента полиции, куда выше: с вершин МВД. Лицо, которое ранее никогда не обращалось напрямик к начальнику сыска. Шереметьевский решил, что услуга ему зачтётся. И со всех ног бросился на Офицерскую улицу.
Он не успел разузнать о визитёре, как в его кабинет без стука вошёл высокий господин мрачного вида, который повёл себя как хозяин. Он представился. Шереметьевский не поверил своим ушам: визитёр оказался владельцем магазинов, торгующих принадлежностями для спорта. И у него такие знакомства? Ну и ну…
О своей беде гость рассказал прямо и жёстко. Не успел закончить, а Леонид Алексеевич уже знал, кто справится: нужен Ванзаров.
  
С этим субъектом Шереметьевский мучился все четыре года, что занимал место начальника сыска. Хуже Ванзарова нет никого: дерзкий, режет напрямик, высказывает своё мнение, не почитает начальника, с бумагами вечно беспорядок. Да ещё наглый взгляд голубых глаз.
В Ванзарове Леонида Алексеевича раздражало всё: и крепкая медвежья фигура, и соломенный вихор, непокорно падающий на лоб, и особенно усы воронёного отлива. Барышни, конечно, замирали от смазливости физиономии. Шереметьевскому хотелось выдрать вихор с усами. Недавно так хорошо было: Ванзаров без усов, коротко стриженный, выглядел как сбежавший арестант. Ещё шрамы на темечке и лбу  [25]. Теперь не то: волосы отросли, шрамы скрылись, усы торчат.
Весь январь чиновник Ванзаров вёл себя смирно. Будто пересмотрел своё поведение, стал как прочие чиновники сыска: покорные, послушные, обходительные, сдержанные на язык, услужливые. Словно перестал быть занозой в сердце, гадким выскочкой, шилом в мозгу начальника. Выгнать бы пинком под зад. Да только без него не обойтись: у Ванзарова не было нераскрытых дел. Вот пусть расхлёбывает.
За Ванзаровым был послан городовой. Он явился, нацепив скромный вид. Шереметьевский подозревал, что под маской затаился прежний бунтарь и наглец.
– Вот, Фёдор Павлович, позвольте вам представить: чиновник Ванзаров, – сказал Леонид Алексеевич, делая рукой движение, как конферансье, который представляет фокусника.
Ванзаров отдал официальный поклон. Ох, подлец, ох, жулик…
– Ему можно сообщить все обстоятельства.
Развалившись на стуле, высокий господин окинул взглядом, не предвещавшим ничего хорошего.
– А получше нет? – спросил он.
Шереметьевский вынужден был произнести то, что язык отказывался выговорить: это лучший чиновник сыска.
Изображая скромность, Ванзаров сделал мгновенный портрет – одно из тайных орудий, которыми владел. Наряду с главным оружием – психологикой, которая предсказывала поведение человека по чертам характера. А также логикой Сократа, маевтикой и умением прогуливаться в мыслительных дебрях.
Мгновенный портрет сообщил: господину за сорок, выглядит моложе своего возраста, хорошо развит физически, занимается спортом, привык распоряжаться, состоятельный, скорее всего торговец, следит за модой, но не денди, о чём говорят простые короткие усы; любит радости жизни, взрослые дети, домашних животных не держит, вдовец.
– Ну что ж, пусть этот…
Леонид Алексеевич опять осквернил язык похвалами Ванзарову.
– Будьте любезны повторить то, что рассказали мне, – закончил он.
Куртиц громогласно прочистил горло:
– Дело проще некуда. Моего сына убили, убили публично, можно сказать на виду у всех. А ваш идиот пристав посчитал смертью от естественных причин. Только подумайте!
Ванзаров позволил себе немой вопрос. Как подобает послушному чиновнику.
– Пристав 4-го участка Спасской части, возможно, ошибся, – вслух ответил Шереметьевский.
– Не «возможно, ошибся», а совершил гнусное преступление! – заявил Куртиц. – Его надо предать суду. Или отдать в дом умалишённых как идиота.
Крепким выражениям Шереметьевский лишь смиренно улыбнулся. И метнул Ванзарову немой приказ: «Да начинайте же!»
– В вашего сына стреляли?
– Ещё не хватало!
– Ударили ножом?
– Кто бы посмел…
– Прошу прощения, как публично был убит ваш сын?
Куртиц издал звук умирающего зверя:
– Катался на катке, упал замертво.
– На каком катке?
– На нашем! – рявкнул Куртиц, будто полиции должно быть известно. – Каток Общества любителей бега на коньках…
– Почему решили, что вашего сына убили?
– Молодой, здоровый, крепкий юноша, спортсмен-конькобежец, который выступает в фигурном катании на коньках, вдруг падает мёртвым. Что можно подумать?