Театр тающих теней. Конец эпохи

Кирилл!
Кирилл и ДИСК!
Дневной восторг работы почти равен ночному восторгу на узкой кровати Кирилла.
Так упоительно это лето, что порой Анна забывает про потерянную дочку Машу. Вспоминает. Становится стыдно. Но упоительность этого лета манит дальше и дальше.
Если бы только Антон Константиниди не попадался на глаза, не напоминал брата! Но он то и дело мелькает возле Гумилёва. То один, то с какими-то странными людьми, так не похожими на поэтов. С ней разговоры почти не ведет. Сух. Сдержан.
Встречает ее на выходе из ДИСКа на Большую Морскую. Правая рука на перевязи.
– Неловко упал. Сломал.
Почему Анне так неприятно, что Константиниди с профессором географии всё время крутятся вокруг Гумилёва? Хотя Таганцев в последние дни не появляется, даже странно. Но Константиниди всегда на месте.
У Николая Степановича много учеников, вечно окружают его после семинаров и набиваются в предбанник той елисеевской бани, в которую он с женой Аней Энгельгардт всё же въехал в начале лета.
Вокруг Гумилёва всегда толпа. Но почему Анне так неприятно, что Антон среди них? Что Константиниди рядом, что-то протягивает Гумилёву, какие-то папки с бумагами передает. Вьется.
Гумилёв при всем его величии порой в игры со студистами играет. И уверяет:
– Проживу до девяноста лет. Непременно до девяноста лет, уж никак не меньше! Напишу кипу книг! А всё потому, что я люблю молодежь, со своими студистками в жмурки играю и сегодня играл!
На семинаре Гумилёва Антон не может ничего своего прочитать. И в первый раз после возвращения Анна жалеет Константиниди – всё как у нее. Не идут стихи, и взять неоткуда.
Дальше всё идет своим чередом. Работа. Девочки. Попытки выгодно отоварить карточки и достать чуть больше еды, и хоть как-то ее приготовить. Неловкие попытки накормить двух мужчин, которым не пристало есть только суп и кашу. Оставшийся без прежде ухаживавшей за ним кухарки, Леонид Кириллович в своем инвалидном кресле небольшой помощник. Никогда прежде не готовил, как в той старой жизни не готовила и Анна. Теперь вместе по найденной на полке книге Молоховец пытаются найти рецепт, хоть сколько-нибудь подходящий под их скудный набор продуктов, и хоть как-то разнообразить меню. Девочки, давно забывшие – Оля, – и не знавшие – Ира, прежних яств, воспринимают их кулинарные эксперименты то с восторгом, то с сомнением.
– Траву с улицы в суп?!
Кирилл никогда не обращает внимание, что глотает, хоть черствую корку хлеба ему положи, хоть медовый коржик, который Анне удалось унести с поэтического вечера в ДИСКе – платившие деньги гости чудом не доели, и ей досталось. Но с Кириллом сколь ни старайся – не заметит. Если совсем уж несъедобно, просто отодвинет в сторону, но и за кулинарный подвиг не похвалит.
Попытки достать продукты. Готовка. Занятия с Олей и Ирочкой, которые в большей мере Леонид Кириллович берет на себя. Стирка руками, отчего ее ладони становятся красными и шершавыми. И долгие вечерние разговоры с Леонидом Кирилловичем. Обо всем на свете. Об отце, о муже, которого профессор знает по университетской жизни. Об истории. О принятии того, что происходит с тобой и с миром. И попытки понять, знает ли Леонид Кириллович про нее и Кирилла?
И рассказы переживших голод здесь, в Петрограде, но они, будучи всё время под одной властью, не переживали столько смен режимов и властей, каждая из которых с угрозой для жизни заставляла работать на себя, и каждая следующая расстреливала за связи с прошлой.
И старая швейная машинка, на которой соседка учит ее шить девочкам платья – Леонид Кириллович достал из старого гардероба бережно хранимые вещи давно умершей супруги, отдал Анне, чтобы перешила для Оли и Иры, новых взять всё равно неоткуда.
И переводы для кафедры, на которой всё еще служит Леонид Кириллович, хоть и не может теперь из дома выходить – его работы Анна печатает на машинке и относит на кафедру на набережной.
И… Эти ночи, полные того, чего в ее жизни никогда не было прежде. Упоения и стыда. И силы. И слабости. И полета. И растворения друг в друге. И дикого страха всё это потерять. И дикого стыда забыть за всем этим о своей пропавшей где-то там, далеко, средней дочке.
 
В одну из ночей она всё же спрашивает:
– Почему ты… ты меня не сдал?
– Ты о чем? – не понимает Кирилл. Не притворяется – не понимает.
– Когда матрос… Антипка ему в горло вцепился.
– Твоя собака?
– У нас не было собаки. Антипка волк.
– Волк? Конечно, волк! Тогда еще подумал, как некрупной собаке хватило сил перегрызть глотку. – Кирилл смеется. – Раз волк, тогда я мог и не стрелять!
– Не стрелять?
Анна не понимает, о чем он. Антип вцепился матросу в горло. Она, придавленная тяжелым телом, случайно или нет, сама не помнит, нажала на курок.
– Но мне показалось, это собака. Я подонка и пристрелил.
– Ты?!
Кирилл пристрелил матроса! Пытавшегося ее изнасиловать матроса пристрелил он! Он – не она!
– Мразь и подонки прилипают к любой идее! Как тот, что тебя насиловать собрался. Ты что? Анна!
Комок в горле. Слова застревают.
– Я… два года думала, что это я застрелила его. И ждала, что ты меня арестуешь.
– Ты? Застрелила?
– У меня в руках был пистолет отца.
– Он с предохранителя хотя бы был снят?
Она пожимает плечами. Разве могла она в том ужасе помнить, сняла ли она пистолет с предохранителя?
Кирилл смеется.
– Ты входное отверстие на убитом видела? Что оно со спины? Чуть на́искось, в бок. Стрелял, чтоб тебя не задеть. А не с живота, которым тебя этот гад давил.
Кирилл застрелил матроса, который пытался ее насиловать! Кирилл застрелил!!! Она ненавидела Кирилла. Ценила Николая. Николай застрелил Савву. И Антипа. Кирилл ее спас.
– Ехал мимо вашего имения и понял, что хочу тебя видеть.
– Меня?
– Тебя. Девочку с детского праздника. – Кивает в сторону другой комнаты, где фотография детского бала в рамочке висит на стене. – Ты такая взрослая тогда была! Меня, мальчишку, не видела в упор.
– Ты… помнил меня?
– Еще бы! Бежал как-то в декабре мимо клиники Отта, когда ты с новорождённой дочкой выходила… Это же Оля, если я в университете курс слушал?
– Маша! Это Маша.
– Ты красивая была тогда! Снег шел, медленный, блестевший на солнце. И ты вся в свете! Верхней дорогой ехал из Ялты, указатель на имение увидел, вспомнил разговоры отца в семнадцатом, что твой муж больше курс не читает, потому что с тобой и девочками уехал в Крым в имение тёщи. Подумал, вдруг ты там, и свернул.
Молчит. Закуривает.
Анна слова сказать не может. Кирилл помнил ее. Хотел видеть. Искал.
– Ты из-под этого бугая выбралась. Вся в крови. Рубашка разорвана, грудь видна. – Облизывает пересохшие губы. – Твой волк, которого я за пса принял, так зарычал. И потом… – Сам смущен, что такое вслух произносит. – Не ушел бы тогда, за себя не мог бы поручиться. Ты такая была… Всё встало, скрыть своего желания не получилось бы.
Своего желания. Желания. Желания… Она так ужасно его боялась! А он ее помнил с детства. И хотел… Господи, как стыдно это звучало прежде: «желание», «хотел», «хочет». И как сладко звучит теперь. Хотел… Хочет… Хочет. Кирилл ее хочет!
– Потом тебя вспоминал, когда мы из Крыма второй раз ушли. Там ли ты, жива ли? Или с врангелевцеми уехала? Распоряжение о размещении ОХРИСА в твоей усадьбе подготовил, чтобы ты, если не уехала, там могла остаться. Сам, как только смог, приехал. Ты вошла, и…
Вошла и испугалась насмерть.
– А Ростов? Тоже следил?
– Ростов – случайность. Почти случайность. Понял, что ты в бегах, не понял почему. Разослал разнарядку: женщина с двумя девочками. Пришел приказ мне возвращаться в Петроград. Можно было ехать через Киев или через Ростов. Через Киев ближе. Но чекисты со станции Симферополя телефонировали, что женщина с двумя девочками уехала на паровозе состава до Ростова-на-Дону. Не знал, ты это или нет, но поехал через Ростов. – Снова закуривает, подходит к окну. Отвернувшись, продолжает: – Положил тебя на полку в купе. Поезд задержал. Доктора нашел, из бактериологического института. Доктора привезли, он сказал, что уже поздно. Тебе не помочь. Но почувствовал пистолет у виска и ввел тебе вакцину. Сказал тебя не трогать: «Спасти может только чудо или молодой организм». Девочкам прививки сделал. – Так и говорит, не оборачиваясь. – Девочки хлеба поели и прямо с буханкой, зажатой с двух сторон, заснули на верхней полке. Что-то бормотали во сне. Ты даже не стонала. Колеса стучали. Мне казалось, что под этот стук из тебя уходит жизнь. Физически ощущал, как из тебя жизнь уходит – тук-тук, тук-тук, тук. Всё тише и тише. – Закашливается. Снова затягивается, продолжает: – Не знаю, что на меня нашло. Понял, что должен влить в тебя жизнь. Другого способа я не знал, знаешь – научи. Целовать тебя бесполезно было – что с раскаленной кочергой целоваться? Губы – прутья каминной решетки. Силы в тебя иначе вливал.