Чебурашка (СИ)

От Хаблюка я несусь прямо в гараж и пропадаю там в течение нескольких дней в перерывах между школой и тренировками. А в школе, между прочим, происходит кое-что интересное. Народ не забыл. Народ ждёт. И чем ближе день боя, тем он, народ то есть, сильнее оживляется и волнуется.
В спортзале появляется стенд с моей и Черепановской фотографиями. Вырезанные в виде овалов они оказываются приклеенными на лист ватмана. Под моей фоткой написано: «Чебурашка», а под фоткой Цепа — «Цепень». Сначала кто-то приписал в начале букву «Б» и получилось «Б. Цепень», но потом «Б» густо заштриховали ручкой. Возможно, даже он сам и заштриховал.
Справа надо мной написали «10 А», но потом додумались и исправили на «Б». А кто-то особо сочувствующий, заранее присудил мне корону, пририсовав её над моей фоткой красной ручкой. Под фотографиями столбиками размещаются цифры. Это кстати, довольно интересно. Ставки. Минимальный размер один рубль.
Принимает их Миха и вписывает под претендентами. Больше ставят на Цепа. Ну, с одной стороны, это выглядит логично, а, с другой — значит мне и моим сторонникам больше денег достанется. Чтобы придать азарта и увеличить фонд, я делаю ставку на самого себя. Ставлю целую соточку. Теперь на Цепа ставить веселее, есть на что рассчитывать. Ну, вот, пусть и рассчитывают.
— А почему ты мою ставку не принимаешь? — злится Цеп.
— Так ты за прошлое пари ещё не рассчитался, — качает головой Миха. — А у пи**оболов мы ставки не принимаем. Мужик, в нашем клубе только чёткие пацаны и девчонки.
— Чё⁈ Ты кого назвал пи**оболом⁈ — взвивается Цепень.
— Тебя, конечно, — усмехаюсь я. — Нарушаешь правила, не выплачиваешь долги. Как тебя ещё назвать? С тобой вообще зашквар дело иметь. Если бы я не хотел вышибить тебе мозги, отменил бы бой.
— Да чё ты ноешь⁈ Ты сам смухлевал!
— Придётся тебе кровью смывать эту клевету, — усмехаюсь я.
Отвечаю, усмехаюсь, поддерживаю разговор, но сегодня всё на автомате. В груди с самого утра волнение. Тук-тук, тук-тук, тук-тук. Сердце сегодня на повышенных оборотах.
Вокруг нас постепенно собирается толпа юных физкультурников.
— Не, Цеп, — резюмирует Миха, — пока не расплатишься за прошлое, тебе, кроме, как быть мешком для битья, здесь ничего не светит. Никаких ставок, никаких призовых. Кури бамбук, короче, и соси банан.
— Я вообще тогда не буду с этим глистом в обмотках биться. Много чести.
— Значит, все будут думать, что ты зассал, — усмехается Миха. — Будешь ссыклом.
— Да подавитесь, вы, — щерится он. — Отдам я ваш сраный полтинник. Козлы.
— Не полтинник уже, а соточка, — с серьёзным видом заявляет Юрик. — Пеня набежала.
— Чего⁈ Я тебе щас набегу по сраке!
Цеп пытается схватить Юрика за футболку, но тот выскальзывает.
— Цеп долг зажал! — раздаются голоса. — Цеп шаромыжник!
— Это кто щас проблеял⁈ — разъяряется тот. — Морозова, ты что ли такая умная?
— Шаромыжник! — несётся с другой стороны.
Цеп резко разворачивается, но тут воздух прорезает резкая трель свистка.
— Становись! — командует физрук, заходя в зал. — Давайте-давайте, расходитесь, а то я ваш плакат уберу сейчас. Проходим на построение, десятый «Б»!
Мы становимся в шеренгу.
— Ты чего сегодня вечером делаешь? — спрашивает у меня Миха. — Не хочешь во дворец пионеров с нами зарулить вечерком? Там музыкальный вечер, ну, дискотека, типа. Мы с биатлонистками договорились. Их трое и нам тоже третий нужен, сечёшь? Потом ко мне можно будет, у меня мать сегодня в ночь работает.
— Не, не получится, сорян, Миш. Мне надо тачку доделать, кровь из носу. Да и скоро бой у меня.
— Ну и чё? Ещё сколько дней до боя?
— Так два вообще-то.
— Фигня, наоборот, хорошо. Психологическая… эта…
— Разгрузка.
— Точно. Пошли, я тебе самую чёткую отдам. Она прям твоего роста, и у неё дойки сотый номер, ты понял? Я не знаю, как она на лыжах с такими буферами бегает, но…
— Зайцев, Костров, отставить разговоры! — обрывает нашу беседу физрук.
— Не, Михась, не пойду… Точно не смогу я. Не до того сегодня.
 
Ни на какую дискотеку я не иду. Какая там дискотека к херам! Я, конечно, виду не подаю, но сегодня с самого утра страшно мандражирую. На самом деле, беспокоиться не о чем. Ну… ничего ведь сложного, просто задержать родителей на несколько минут и всё.
И та злополучная машина проедет мимо. Они не будут перебегать на жёлтый свет, а водитель не ударит по тормозам, его не занесёт и он не вылетит прямо на моих маму и папу. Он просто проедет мимо и никто не узнает, кто он и куда едет.
Впрочем, этого и так никто и никогда не узнал, потому что он не остановился, а притопил газ и унёсся в неизвестно направлении…
После школы, пообедав, я на самом деле, как и сказал Мишке, иду в гараж. Мне действительно надо закончить со своим пиратским фрегатом «Чебурашкой». Там чуть-чуть осталось. Правда карты, с указанием места, где спрятаны сокровища, я так и не нашёл, но машину нужно от греха убрать, а то не ровён час, на горизонте появится Парус.
Белеет, как говорится, парус одинокий, хотя мне больше нравится другое — парус, порвали парус, и я совсем не каюсь… На всякий пожарный я договорился с отцом, что мы отвезём Чебурашку на некоторое время на завод, в цех к его товарищу.
Полностью, конечно, машину я пока не доделал. С обшивкой пола, потолка и дверей будет та ещё песня, но ездить уже можно. Вот и поедем. Завтра с самого утра. На первый урок не пойду, уже отпросился у физички.
Она сначала отпускать не хотела, но приняв во внимание мои резко возросшие за последнее время показатели, решила, что стоматолог — это довольно уважительная причина.
Я выглядываю из гаража, осматриваюсь. Всё вроде спокойно, посторонних не видно. Снег идёт, ветра нет. Крупные хлопья падают сплошной стеной заметая на глазах прочищенную дорожку. За ночь так наметёт, что и не проехать будет. Придётся завтра хорошенько помахать лопатой вместо зарядки. У Валентина дверь приоткрыта и горит свет.
Я закрываю гараж и заглядываю к нему.
— Здрасьте, дядя Валя.
— Здорово, коли не шутишь.
Он пилит напильником железяку, зажатую в тисках.
— Трудитесь?
— Часик побуду ещё, да домой пойду. Надо тут кое-чё доделать. А ты всё уже?
— Ага.
— Ну, давай, — говорит он, поворачиваясь ко мне и вытирая лоб тыльной стороной руки. — Сейчас ехал на машине, то ещё удовольствие. Снегу по уши намело. Хорошо, у кого «Нива». Да и на Чебурашке твоём тоже хорошо. А моя ласточка похуже справляется. Но тут от умения зависит, подмигивает он.
Я засовываю руки в карманы пальто и иду к дому. Иду медленно, шагаю по свежему пушистому снегу, оставляя глубокие следы. Сейчас уже вечер, но от снега делается светло. Огромные снежинки беспорядочно мечутся и вьются в луче фонаря, а лавочки и машины обрастают мохнатыми белыми шапками и превращаются в сугробы. Кайфовая погода. И всё бы хорошо, только я волнуюсь…
Дворник отчаянно скребёт дорогу, но снег тут же делает его работу напрасной. Я останавливаюсь, задираю голову и смотрю на светящееся окно кухни. О! Там мама. Увидев, что я поднял голову, она машет рукой.
Я машу ей в ответ, но она не останавливается и продолжает махать призывно и настойчиво. Давай быстрее, как бы говорит она. Наверное, ужин остывает. Я киваю и направляюсь к подъезду. Неспеша поднимаюсь по лестнице и захожу домой. Дверь открыта.
— Привет! — улыбаюсь я. — Папы нет ещё?
— Нет, он немного задерживается. За цветами заскочит и придёт сейчас. Мы с ним к Храбровым в гости идём, у Леры день рождения сегодня. Ужин на плите, кстати. Но я тебе не поэтому махала. Слушай тебе тут мужчина какой-то десять раз звонил уже.
— Мужчина? Кто же? Не Миха Зайцев?
— Нет, — мама качает головой и слегка улыбается. — При всей моей любви к Мише, какой же он мужчина? Он ещё мальчик. А тут взрослый мужик, по голосу чувствуется.