Чебурашка (СИ)

— Нужны ещё лейблы, — отвечаю я.
— Это можно. Но уже дороже.
Я усмехаюсь.
— Нет, Артурчик. Мы возьмём побольше и другую фурнитурку можем прикупить, если есть что интересное.
— Слушай, у меня этих «Джексонов» всего штук двадцать пять осталось.
— Ну, мы все и возьмём, — говорю я. — Давай.
— Давай, — хмыкает он. — Я же не знал, что ты придёшь.
— Надо было телефон сказать, я бы позвонил сначала. А так полдня тебя бегаем ищем.
— Повезло, что нашли. Я сегодня вообще выходить не хотел. Ладно, давай так, приходите завтра и я вам принесу.
— Не пойдёт, мы вечером уезжаем. Так что, или сегодня, или никогда. Возьмём другие.
Катя чуть хмурится. Да, согласен, лучше бы эти же, а то продавать будет сложнее. Но это торг, так что говорим мы совсем не то, что думаем на самом деле. И он, и я…
— Ладно, — задумавшись говорит Артур. — Есть фурнитура разная. И джинса есть, от фирменной не отличишь, хорошая, по четвертному за метр. Замки, заклёпки, другие лейблы. Но не здесь. Нужно ехать на «Динамо». Поедете?
— Там что, склад?
— Ну… можно и так сказать… Квартира. Швея у меня там живёт. Она не любит, когда я таскаю кого-то, но вы ребятки вроде нормальные. Приезжие, к тому же.
Я внимательно смотрю ему в глаза. Да, разок я у него уже покупал товар. Но сумма сделки была маленькой. Сейчас у нас денег побольше и, честно говоря, идти куда-то на квартиру, я не собирался. Но он вызывает доверие. Хрен его знает, почему. Он не прикидывается ботаном и заикой, ведёт себя без фальши, и…
— Ладно, поедем, — соглашаюсь я. — Только, Артур, на всякий случай, чисто для того, чтобы не было недомолвок, чтобы всё по чеснаку. У меня есть человек, причём, серьёзный человек, не мент. И он отлично знает, что я сегодня встречаюсь с тобой. И в «Космосе» тебя запалили, сказали, что ты сегодня работаешь, так что в случае чего, соскочить не получится. Ты меня понимаешь?
— Да ладно, Артём, я так не делаю. Всё нормально будет. Но я тебя понял.
Он говорит серьёзно, и я вижу, что не врёт.
Мы идём на метро, доезжаем до «Динамо» и там ещё шарашим минут пятнадцать по Ленинградскому проспекту. Сворачиваем во двор и заходим в подъезд жилого дома. В тесном лифте стоим почти прижавшись друг к другу, выходим на четвёртом этаже.
Артур подходит к двери и один раз нажимает на звонок. Прислушивается к тому, что происходит за дверью и снова звонит, на этот раз дважды и коротко. А потом ещё разок.
Дверь открывается и на пороге появляется женщина в косынке. Ей лет сорок, взгляд недоверчивый, на лбу вертикальная складка. Она молча отступает и пропускает нас внутрь.
— Маш, нормальные ребята, не хмурься, — говорит ей Артур. — Вон, посмотри на девчонке. Повернись, Катя.
Катя снова показывает тыл, на этот раз хмурой Маше. Та внимательно рассматривает и, кивнув, проходит в комнату.
— Можно не разуваться, — предупреждает Артур.
Мы идём за Машей и оказываемся в настоящей швейной мастерской. Здесь и манекены, и столы для кройки, и две больших, судя по всему, промышленных машинки и оверлок. Большой стеллаж уставлен коробками и мотками тканей. Неплохо мы попали…
— Есть у тебя ещё эти «Джексоны»? — спрашивает Артур.
— Найдутся, — кивает хозяйка этой медной горы. — Сколько надо?
— Штук двадцать, — отвечаю я.
— Берите все, там около полусотни осталось. Монополистами будете.
Она тянется за небольшим деревянным ящичком, снимает его с полки, ставит на стол и в этот самый момент в прихожей раздаётся звонок. Долгий, протяжный и настойчивый.
Мы все переглядываемся.
— Мы только утром прилетели, — говорю я. — Могу билеты показать. Что окажемся здесь точно не знали.
Звонок звенит снова. Будто электродрель. Твою за ногу… Будто прямо в голове. Под ложечкой становится пусто и холодно. Кажется, на обратный рейс мы можем опоздать…
— Открывайте! — доносится из подъезда. — Открывайте, милиция! Будем дверь ломать!
И в подтверждение этих слов, раздаётся глухой и сильный удар…
  
14. Темный Доктор
 
Маша открывает и впускает в свою мастерскую злых духов, в глазах которых нет ни сочувствия, ни человечности. Они мечутся по комнате, как нетопыри и революционные матросы. У них разговор короткий — раз-два, и к стенке.
 
Возглавляет их седой человек в штатском с сигаретой, зажатой в жёлтых прокуренных пальцах, и с безумным взглядом. Как у опьянённого кровью обвинителя французского революционного трибунала. Одержимый. Впрочем, говорит он достаточно спокойно, хоть и с мефистофельской улыбочкой.
— Ну что, Маха, доигралась?
Голос негромкий, насмешливый.
— Разве не предупреждал я тебя? Предупреждал ведь. И тебя, Артурчик, тоже предупреждал, просил, заканчивайте свои преступные деяния. Просил, а? А вы что? Послушали меня? Нет, опять здесь цех устроили. Целую фабрику. Детишек вот привлекли. А они ведь плакать будут, и родители их плакать будут, горько, безутешно. И ты Машутка, будешь плакать, и ты, Артурка. Это я вам обещаю. Жизни ваши испорчу, судьбы перекалечу, будущее переломаю. Назидание сделаю всем поколениям отныне и до века. Имена ваши в анналах высеку и вашей же кровью напишу методичку, как ненужно себя вести. Давайте, соколики, понятых, кандалы и розги. Ладно, про розги шучу. Розги потом, розги в остроге будут, в тюрьме-матушке.
Он окидывает всех нас взглядом возбуждённо-восторженных глаз. Ликует, зараза, представляет наши муки. Смотрит на Катьку и в глазах его мелькают сладострастные вспышки предстоящих истязаний. Смотрит на меня и видит, как я корчусь от боли и от страха.
Да вот только корчиться и молить о пощаде мне совсем не хочется, зато хочется врезать хорошенько этому мудаку, чтобы летел он, как мужичонка с котомкой с картины Марка Шагала. И ещё хочется раздавить, как мерзкого таракашку, чтобы чпок — и только мокрое место.
Не страх в моей груди, но гнев, не смирение, но ярость. Так тебя разэдак, смертный прыщ. И мой Тёмный Доктор делается чернее тучи. Он поднимается, восстаёт из мрачных чертогов и душевных глубин, из подкорки, из подсознания, из подполья. Он выходит из моих телесных границ, разрастается необузданным монстром, нависает над врагами человеческими.
И я снова слышу, как в голове включается световой меч. Вж-ж-ж! Снова этот свербящий электрический гул, поляризованный белый шум. Доктор — вот мой секрет. Не память доктора, а его дух — нигилизм, помноженный на бездарно промотанную жизнь.
Пропил Ваня, промотал
Весь отцовский, Дмитриевич капитал
Эй-да-дари-да
Пропил Ваня, пропил Ваня, промотал
Нигилизм и кабацкий угар, надрывный цыганский хор и семиструнный, рвущий душу перебор — это и есть Тёмный Доктор. Это он. Теперь я точно знаю, это он включает световой меч. И я почти не сомневаюсь, в этот раз всё получится. Обязательно получится.
— Встать смирно! — командую я чуть осипшим голосом и показываю на командира этих карателей. — Представиться!
— Майор Алтынов, — чеканит он, вытянувшись во фрунт.
— Я внук твоего министра Федорчука! Забирай своих людей и убирайся отсюда, майор, забудь этот адрес, забудь присутствующих, а все материалы дела сожги! Вы все, менты, пошли вон! Забудьте этот адрес и забудьте, что были здесь. Выполнять!
Ну, вот, так-то лучше. Они недовольно пыхтят, надувают щёки, и даже пытаются возражать, но поворачиваются и шагают на выход. Работает! Работает мой печальный опыт! Помогает избежать новых шишек!
Я не знаю, забудут ли они, что я им приказал, но приказы, касающиеся механических действий, они выполняют достаточно точно.
— Это что было? –спрашивает совершенно обалдевший Артур.
Хороший вопрос… Я, вообще-то, и сам не знаю, что это такое. Ну, не рассказывать же ему про своё внутреннее чудище…
— Нейро-лингвистическое программирование, — пожимаю я плечами.
— Чего-чего? — хлопает он глазами. — Гипноз что ли?