Хозяйка заброшенного поместья (СИ)

Имена и обращения слышались русскими, и говорили вроде по-русски, но стоило чуть вслушаться в слова — и они начинали звучать чудно, а смысл ускользал. Не по-русски мы говорили на самом деле. И не в России я оказалась, хоть вся обстановка и напоминала деревенский дом. Да не современный, а какой-нибудь древней прабабки.
Решетчатое изножье кровати, металлическое, с шишечками поверху. Печка в углу, когда-то беленая, сейчас серая. Пол, некогда покрытый лаком, теперь протертым до темных пятен. Поверх него брошены разноцветные половички — длинные полосы ткани, переплетенные нитками. Бабушка ткала такие из старых вещей. Деревянные, а не пластиковые рамы, заснеженные ветки за стеклом.
Похоже, я попала. В прямом смысле. Я прикрыла глаза: голова кругом идет.
— Вот и умничка, — проворковала старуха. — Вот так, глазки закрывай и поспи, сил набирайся.
Какой тут сон? Глаза распахнулись сами. Бабка, не заметив этого, продолжала ворчать:
— А то ишь, вздумали вас хоронить! Накося, выкуси! — Она показала кому-то невидимому кукиш. — Ласточка моя еще всех вас переживет!
— А… — начала было я, собираясь спросить: «А вы кто?», но она не дала мне договорить.
— Отдыхай, Настенька. А я пока делом займусь.
Она исчезла за дверью. Но, похоже, далеко не ушла.
— Не пущу! — закричала на кого-то. — Мало вы барыне кровушки попили!
— Не забывайся! — прошипел уже знакомый баритон.
Бабка охнула. Дверь с размаху шарахнула о стену, так что я подпрыгнула и села.
Тот, которого второй называл Виктором, устроился рядом с моей кроватью, грохнув стулом.
Сейчас, когда жар не туманил мне ни взгляда, ни разума, я могла его как следует разглядеть. Молод — едва ли старше тридцати. Прямой нос, четко очерченные скулы, широкие плечи, и рост, кажется, немаленький. Хорош… был бы, если бы не надменное выражение лица и презрение во взгляде и голосе. Вот ведь, смотрит будто солдат на вошь!
Мужчина зыркнул мне за спину, в сторону двери, и та снова хлопнула, затворяясь.
Да сколько можно грохотать мне по мозгам! Они у меня, между прочим, после болезни. И у этого тела, похоже, тоже: не просто же так то слабость, то голова кружится.
— Нельзя ли потише? — поинтересовалась я.
— Вижу, вы чувствуете себя достаточно хорошо, чтобы капризничать, — усмехнулся он. — Значит, поговорим.
Взгляд его опустился мне на грудь, вернулся к лицу. Я мысленно ругнулась, подтянула одеяло повыше: белый батист ночнушки, в которую меня облачили, ничего не скрывал. Мужчина снова нехорошо улыбнулся.
— Что, не приспустите рубашку с плечика и не посмотрите на меня страстным взглядом?
Размечтался!
— Полагаю, вам доводилось уже видеть женщин, так что я вряд ли явлю вашему взору что-то новое, — не удержалась я от ехидства. — Кстати, а вы вообще кто?
  
2.1
 
Обрывки подслушанного разговора крутились в памяти, но стоило убедиться, что я помню все правильно.
Во взгляде мужчины промелькнуло недоумение, которое быстро превратилось в злость.
— Решили сменить тактику?
— Не понимаю, о чем вы.
— В самом деле не понимаете? Или сообразили, что капризы и мольбы больше не помогут, и решили притвориться, будто потеряли память?
Да мне вовсе незачем притворяться.
— Я действительно не понимаю.
Он встал, издевательски — и вместе с тем удивительно элегантно — поклонился.
— Виктор Александрович, ваш супруг.
Как он так умудряется в каждом слове, вроде бы спокойно сказанном, в каждом жесте, вроде бы изящном, демонстрировать издевку? Изысканное хамство — кажется, не подкопаешься, а бесит.
— И за какие грехи мне досталось этакое сокровище? — буркнула я себе под нос, но он услышал.
— Вам виднее. Я вам не исповедник, а муж. — Он широко улыбнулся. — Впрочем, через некоторое время перестану им быть. Заседание консистории назначено на осень.
— Простите, а эта самая консистория — это что?
Мало ли, вдруг какая местная инквизиция и нужно делать ноги, пока жива.
— Все же в вас пропала гениальная актриса, — не унимался он. — Консистория рассмотрит вопрос о нашем разводе.  И если вы полагаете, будто это пустые угрозы или что ваши ужимки заставят меня передумать… Не передумаю.
  
— И слава богу! — вырвалось у меня.
Виктор ошарашенно вытаращился на меня. Я прикусила язык. Пожалуй, не стоит убеждать его, что я действительно потеряла память. Не ровен час, поверит. Коллегу этого местного притащит. Убедится, что жена ничего не помнит, да и передумает разводиться, решит перевоспитать. А мне зачем этакое счастье? Красавчик, конечно, ничего не скажешь, но как-то не тянет меня спать с незнакомым мужиком, каким бы красавчиком он ни был. Да и характерец явно не подарок: вломиться к больной женщине только для того, чтобы наговорить гадостей!
— Что ж, я тоже обрадуюсь, когда, наконец, расстанусь с вами, — нашелся он. —  Евгений Петрович сказал, что кризис миновал и ваше здоровье теперь вне опасности.
Да я еще вас обоих переживу. Из принципа!
— Я с ним расплатился.
— Спасибо.
Я сказала это безо всякого ехидства: в самом деле, человек избавил меня от лишней заботы. Но он ухмыльнулся так, что даже та благодарность, что едва-едва затеплилась во мне, разом испарилась.
— Не за что. Пока еще я ваш муж и свои обязательства помню. В отличие от вас.
Что ж между ними такое произошло? Насильно поженили, что ли? Такого, пожалуй, женишь насильно — где сядешь, там и слезешь. Впрочем, какая мне разница, чем ему жена не угодила? Главное, чтобы этот тип держался от меня подальше.
— Раз повода беспокоиться о вашем здоровье больше нет, я уезжаю. — Он словно прочел мои мысли. — Вы остаетесь.
— Счастливого пути, — вежливо улыбнулась я.
Виктор отчетливо скрипнул зубами, но тут же натянул на лицо безразличную маску.
— Распоряжайтесь вашим приданым как вам заблагорассудится.
Вот спасибо, разрешил мне распоряжаться моей же собственностью!
А что если в этом мире, как в Англии девятнадцатого века, женщина не имеет собственности и даже ее платьями владеет муж, не говоря о приданом? При этой мысли меня прошиб ледяной пот. Нет уж, мое, то есть моей тезки приданое, каким бы мизерным оно ни оказалось, — только мое. А муж пусть катится к лешему.
— Напомните, пожалуйста, в чем состоит мое приданое, — попросила я.
— Хотите и дальше притворяться? Развлекайтесь, мне уже все равно.
Я продолжала молча смотреть на него, и Виктор соизволил пояснить:
— Ваше приданое — имение, где вы сейчас находитесь, клочок леса и пара акров пашни. Деревни, как вы помните, ваш покойный батюшка продал, чтобы расплатиться с долгами, — злорадно добавил он.
Не помню, но это не имеет значения.
— Больше никаких долгов на мне не висит? — уточнила я.
— Нет.
Вот и хорошо. Я бы сказала, просто отлично. У меня есть где жить — и пусть дом выглядит неухоженным, пока мне хватит и того, что есть стены и крыша. У меня есть земля, которая всегда прокормит, руки и голова на плечах. Что еще нужно для полного счастья?
Повезло мне, на самом деле повезло. Я выросла в деревне и все выходные, все отпуска проводила в родительском доме, копаясь в земле. Не поступила бы в мед — пошла бы в агрономы.
— Не понимаю, чему вы радуетесь, — неприятно прищурился муж. — Помнится, вы говорили, что ненавидите эту глушь.
Я мило улыбнулась.
— Мы, женщины, такие ветреные. Вчера «ненавижу», завтра «обожаю».
— До чего самокритично, — сухо заметил он и продолжал: — Погреб я велел заполнить.
— Спасибо.
В этот раз искренне сказать «спасибо» было сложнее, но все же вежливость никто не отменял. Опять же, позаботился, хоть меня — точнее, свою жену — терпеть не может.
— Не благодарите. Ни ананасов, ни мороженого в нем нет.
Да чтоб тебя! Хорошо, больше не буду благодарить.
— Все, что я вам подарил, останется у вас, включая драгоценности. Ими можете распоряжаться как хотите.