Хозяйка заброшенного поместья (СИ)
Он хлопнул дверью. Догонять его я не стала.
Что нашло на кота? Неужели он бешеный? Жалко, такой красавец, и ласковый. Изобрели ли здесь уже прививки от бешенства? Каким бы противным Виктор ни был, подобной смерти он не заслужил.
Дрожащими руками я вернула пороховницу в укладку. Думать о бешенстве не хотелось.
За окном простучали копыта. Уехал. Может, обойдется.
Надо перепрятать пистолеты. На случай, если Виктор, успокоившись, вернется и все же решит отобрать у меня оружие. Да что такое, в собственном доме все прятать приходится!
Я убрала коробку с пистолетами под перину в маменькиной спальне. Как там Петр? И тесто... Я поспешила на кухню.
Первым, кого я увидела там, был Мотя. Задрав заднюю лапу, он старательно ее вылизывал. Глянул на меня искоса и снова сделал вид, будто всецело увлечен своим занятием.
Я вытащила из шкафа глиняную мисочку и блюдце. Положила в блюдце немного перловки с мясом, налила в миску воды, поставила все это в угол, где никто на них случайно не наступит. Кот, мигом забыв про умывание, подошел к миске. Обнюхал мясо, но есть не стал. Понюхал воду и начал лакать.
Я облегченно выдохнула, опускаясь на табуретку. Не бешеный. Тогда что на него нашло? Но, надо сказать, приступ агрессии посетил кота очень вовремя. Без него я бы не заполучила обратно порох.
Словно поняв, что я думаю о нем, Мотя вспрыгнул мне на колени. Ткнулся мордой в руку.
— Молодец, хороший котик, — похвалила я, старательно его наглаживая.
Хотя Виктора почему-то было жалко. Кошачьи царапины заживают очень долго и сильно воспаляются. Надеюсь, он хоть обработать их сообразит.
Мотя, которому надоела моя ласка, спрыгнул с колен, прошествовал к двери в людскую. Я пропустила его. Что ж, проводили гостей, пора и опять за работу.
Вымыв руки, я обмяла снова подошедшее тесто. Взялась за посуду. Даже намылить ее не успела, когда в кухню вошла Марья.
— А я за чаем. Чего это аспид умчался как ошпаренный?
14.1
— С котом подрался, — ответила я. — Точнее, кот с ним.
— Вот, скотина бессловесная и то знает, кого привечать, кого гнать. А ты его за стол позвала.
— Он Петра привез, — зачем-то начала оправдывать Виктора я. Торопливо сменила тему: — Как он там?
— Посуду домоешь да сама посмотришь. Жаловаться не жалуется, стонет только. Спрашивает, как долго ему лежать еще.
— А то у него силы есть бегать.
— Нет, конечно. Страшно, поди, без рук да без ног остаться.
Еще бы не страшно. И вроде сам виноват, а все равно жаль бестолкового...
— Пойдем успокоим его, — сказала я, ставя на стол последнюю вымытую тарелку.
— Полотенцем-то не протерла, — проворчала Марья. — Учить тебя и учить.
— Хорошо.
Я взяла протянутое полотенце. Может, нянька и права, сушилки для посуды с поддоном на этой кухне не было, а шкафы и полки все деревянные, ни следа лака, от воды разбухнут мгновенно.
Пока я протирала посуду, Марья расставляла ее по местам. А у меня в голове крутился разговор с Виктором.
— Скажи, а что за клад спрятан в нашем доме?
— Да какой там клад, касаточка? — отмахнулась она. — Батюшка твой незадолго до смерти помешался да клад надумал. Все стены, все погреба магией просмотрел, всю землю обошел, разглядывая. Деревенские уж над ним смеяться начали, а аспид твой вовсе доктора к нему вызвал.
— Помешался? — переспросила я.
— Да ты не думай, так-то он в своем уме был. Только вот клад этот… А может, был бы в своем уме, не стал бы... — Она вздохнула. — Может, и вправду от тревог помутилось в голове. Доктор говорил, от них, бывает, всякие мысли лезут. А сам барин твердил, что спрятаны в доме драгоценности цены великой.
Опять драгоценности!
— Откуда?
— Когда-то пра-пра… и бог знает сколько еще пра…бабка твоя была дивной красавицей и в полюбовницах у самого царя ходила... Тьфу, срамота! — Марья помолчала и задумчиво добавила: — Хотя, может, царю-то и не откажешь, на то он и царь. В общем, была она его полюбовницей, а он, как царю и положено, завалил ее подарками дорогими. А потом, когда надоела ему, замуж выдал да приданое дал хорошее, земли с деревнями. Она дом выстроила и стала жить. Дом-то с тех пор и стоит, а земли-то почитай и не осталось, не говоря о деревнях.
— Так за столько лет, наверное, и подарки царские туда же, куда и деревни, ушли, — сказала я.
— Вот и я так думаю. А батюшке твоему перед смертью втемяшилось, что спрятаны они где-то в доме или на земле вашей. Дескать, та царская полюбовница так по нему и сохла всю жизнь. Не смогла ни мужа, ни детей принять и ничего им оставлять не хотела, вот и спрятала все, да зачаровала как следует.
Да уж, похоже, совсем плох был перед смертью Настенькин батюшка. Но неужели кто-то поверил?
— А кому он об этом рассказывал?
— Да всем, кто увернуться не успел! — Нянька поставила в шкаф последнюю чашку. Повторила: — Смеялись над ним. Соседи-то тут все свои, поговори, и бабок и прабабок вспомнят. И все знают, что богатства в вашем роду никогда особого не было. Не хуже других жили, это правда, но и в золоте не купались. При маменьке вот твоей на широкую ногу начали было жить, хозяйственная она была, хваткая. Да только как померла, все прахом пошло.
Похоже, кто-то все-таки в сокровища поверил, бродит теперь «домовым». Ну ничего, поставлю засовы, пусть теперь в другом месте ищет.
А то пустить слух, будто они в огороде закопаны, и пусть выкапывает? Все польза будет.
Кстати о поисках...
— Скажи Петру, что я сейчас лекарство для него возьму и приду. И пригляди за ним, а то знаю я этих мужиков. То с температурой тридцать семь и один умирают, то чуть полегче стало — и поскакали за осложнениями не долечившись.
— Тридцать семь и один?
— Это в городе врачи градусник ставят, — пояснила я, мысленно выругавшись. — Чтобы проверить, есть жар или нет.
— Выдумали тоже, градусники, — проворчала нянька. — Жар-то или есть, или нет. Маменька ваша вон в лоб вас поцелует, и безо всяких градусников все понятно. И я так же делала.
Нет, пожалуй, от поцелуев с пациентами я воздержусь. И от того, чтобы сообщать это Марье, тоже.
Лекарство я нашла не сразу. Я ожидала увидеть флакончик, вроде тех, в которых в наше время продают спиртовые настойки, и несколько раз отставляла в сторону поллитровую бутыль темного стекла. Пока взгляд все же не зацепился за этикетку.
«Парегорик. Для здоровья дам и господ, — было напечатано на ней. — Использовать при головных и зубных болях, бессоннице, прорезывании зубов, поносах, кашле и судорожной одышке бронхий. По одному мерному стаканчику при необходимости до шести раз в сутки. Хорошо взболтать перед употреблением».
Мерный стаканчик обнаружился под пергаментом, перевязанным бечевой, который закрывал горлышко бутыли. Под стаканчиком была обычная притертая пробка. Я открыла ее, понюхала. Резкий запах камфарного спирта перебивал все остальное, но еще мне почудился мед и анис. Может, просто почудилось. Бутылка была почти полной. Я еще раз принюхалась, капнула на ладонь, лизнула. Ну и гадость! Одновременно и приторно-сладкая, и невыносимо горькая.
Я еще раз осмотрела бутылку, обнаружила на этикетке кроме рекомендаций написанные от руки фамилии врача и аптекаря. Ни они, ни подписи мне, разумеется, ни о чем не говорили.
— Да, ты это с собой привезла, когда сюда вернулась, — подтвердила Марья. — Сказала, доктор от головных болей и бессонницы прописал.
Значит, в бутылке именно то, что и должно быть. Неплохое обезболивающее, снотворное и, как ни смешно, действительно средство от кашля и расстройства кишечника. Конечно, я бы предпочла что-то менее опасное и не вызывающее привыкания, но выбирать не приходится.
14.2
Петр оборвал стон, когда я зашла в людскую.
— Барыня, вы бы отпустили меня. За доброту спасибо вам, и что отогрели, век не забуду, что бы там злые языки ни... — Он испуганно посмотрел на Марью, грозившую ему кулаком. — Да только мы люди простые, лежать не привыкшие.