Амальгама власти, или Откровения анти-Мессинга
Из дверей избы, пошатываясь, вышла Тамира. Она сделала несколько неуверенных шагов к воронке, подняла с земли автомат, выпавший из рук чеченца, взвесила в руке и посмотрела на Акима. Воронов опустил свое ненужное отныне оружие. В дикой природе волк никогда не нападет на волчицу, тем более на молодую, с которой уже успел обнюхаться и подружиться.
Раненый раскрывал рот в беззвучном крике. Черный клинок бороды грозил весеннему небу. Аким не слышал, что он кричит, а если бы и слышал, то не понял. Но смысл прорезался в его мозгу, как огненное начертание:
– Добей меня, я все равно умру!!!
На глазах чернобородого, Тамира бросила автомат на снег и ушла в избушку. Она вернулась почти сразу, сжимая в руке саблю, наклонилась над раненым и примерила лезвие к его выпуклому кадыку. Аким зажмурил глаза, и когда он открыл их, чеченец был уже мертв.
– Ты поедешь со мной? – равнодушно спросила Тамира и кивнула на микроавтобус.
Ее лицо отдавало синеватой бледностью снятого молока, а желтые тигриные глаза мрачно блестели. Аким молчал, хотя все понял, точнее, считал с ее губ.
Прихрамывая, она подошла к «бычку» и села за руль. Аким медлил.
– На твоей машине далеко не уедешь, – настаивала девушка, – она засвечена!
Он подчинился и сел рядом с ней.
– Куда мы поедем? – спросил Аким.
– Какая разница? – пробормотала Тамира. – Нам с тобою больше нет места среди людей… Здесь должна быть доверенность, – пошуршав бумагами, она достала права и гербовый листок с вклеенной фотографией.
Через полчаса они вырулили на Горьковскую трассу.
– Если ехать не сворачивая, – задумчиво сказал Аким, – мы в конце концов приедем на Енисей, туда, где твой отец нашел белых волков.
– Четыре тысячи километров, река Уча… – припомнила Тамира. – Я помню, он говорил об этой реке и маленькой заимке в тайге. Он там прожил лето…
День за днем «белый бык» бежал на восток, через Казань и Свердловск, и дальше на Краснокаменск и Енисейск. Они ночевали в придорожных гостиницах и снова стремительно летели навстречу солнцу. О прежней близости в избушке под Киржачом они, казалось, забыли. После дневных волнений и тряски колес их ночная ладья плавно покачивалась и по-прежнему плыла на восток. Спали поврозь, на разных кроватях, и всегда рядом с Тамирой лежала старинная сабля без ножен. Черный клинок стерег крепость их молчаливых обетов и клятв. Он плыл сквозь ночь, как стрелка компаса, как меч разделения между Тристаном и Изольдой.
Царское слово
Мудрый аян Кудым-Ош прожил сто лет и еще полсотни, и только тут подступила к нему Смерть. Тогда позвал он к себе весь свой род-пам и сказал:
– Когда умру, положите меня в кедровую домовину и обейте ее кованым железом, да закройте так плотно, чтобы ни капли воды туда не попало. А теперь попрощайтесь со мной: пусть каждый мужчина коснется ладонью моего правого плеча и возьмет частицу моей силы. Кто коснется двумя ладонями и возьмет вдвое больше, то та сила будет злой силой.
Попрощался аян со своим памом и уснул крепким сном.
Шаманская легенда
Уральские горы и Енисейский кряж – каменные пояса-крепи на теле земном, два обруча золотого сибирского котла, где кипит земная мощь, копятся руды, зреют жар-камни и во чреве вечной мерзлоты нарождаются золотые росы. Там, от кипящих магм до ледяного космоса, простерта мировая Ось, и держат ее русы-остяки, люди Оси. Есть у них своя станица за Енисейским кряжем. Сибирские староверы называют ее на тунгусский лад – Солнцевым селением, потому что все, что там происходит, лучами расходится по лику земному.
День за днем томился старец Григорий в напрасных тревогах, заранее страшась и торопя встречу с Камой. Осторожно выспрашивал о ней приказчика, который каждый день поутру ставил самовар.
– Можно ли видеть Хозяйку? – спрашивал Распутин.
– Нельзя, брат, живи, отдыхай… – со вздохом отвечал приказчик.
– Меня в Питере цари дожидают, князья в очереди стоят, у подъезда просители день и ночь стерегут, так что же понапрасну время терять? – наступал Григорий.
– Нет никакой напрасности ни на Небе, ни на Земле, – степенно отвечал приказчик.
Покачивая облетевшей березкой, в горницу вошел Селифанушка, в петличке старенького армячка алел цветок шиповника. Должно быть, в эту ночь побывал старец на горе Афонской, за тысячи верст от Енисея, так что горняя роза увянуть не успела.
– Хоть ты мне ответь – где Хозяйка-то? – приступил к нему Распутин.
– В земле она, большего тебе никто здесь не скажет…
– В земле? Это как же понимать?
– Здесь по горам проходит Ось земная, здесь наивысшая сила дана Матери-Земле, от того и полярные сияния шапкой стоят. Ты глянь в окон це-то!
Распутин выглянул в окно на ясный закат и изумился радужному сиянию горизонта. Ни багровых, ни оранжевых, ни ярко-алых и охристых тонов, только сияние всех оттенков голубого и фиолетового.
– Дивно, – только и сумел вымолвить он. – Чистая благодать! Так сияет, что и не вымолвить!
– Ходил я, братик, от норвежских берегов до Усть-Цельмы, – продолжил Селифанушка, – от Соловков до персидских оазисов. Знакомы мне и лебединые пути, и плавни Ледовитого океана, и черные кольские камни, и дебри Беломорья, – и везде: в поморской ли избе, в зырянской землянке или закаспийском кишлаке – находил я души, связанные между собой клятвой о спасении мира, и держат они земную Ось своей правдою и молитвой. Ясны их очи, а речи полны мудрости, а другие только кланяются и шепчут: «Помолчим, брат!» И молчать с ними так сладко, как будто век с ними жил и будешь жить вечно!
Знаю я таких людей по всем землям от океана до океана, одни живут в горах, другие в лесу, есть и такие, что в миру вовсе не бывают, берут змей в руки, и птицы сидят у них на плечах и никуда не улетают. Все они – насельники незримого царства, Светлой Руси. Есть у них свои Цари – мужицкие Спасы, есть и Царица, здешние ее Камой зовут, что на языке изначальном означает Любовь. Вот и выходит, что Любовь крепит Ось земную. Великая она волшебница, – добавил приказчик. – Кудесит с бубном в руках. К охотникам выходит белой Оленихой, к старателям – Змейкой-Пераскеей.
– Мне бы хоть щукой говорящей, – в тоске взмолился Распутин.
Далеко на посаде ударил колокол, отбивая повечерие, и в горницу, шурша сарафаном, вошла Кама. Лицо ее было чуть бледным, точно после болезни, но карие глаза сияли лаской.
– Земной поклон! – произнесла она и поклонилась гостям, приложив правую ладонь к груди.
За ее плечом появился знакомый приказчик с полным ведром, и Хозяйка с ладони напоила странников. Теплотой ее рук дразнила вода и светилась, как рассветное озеро.
– Слишком крепка Твоя вода! – вздрогнул старец Григорий, точно обжег губы.
В полном молчании попили чай, закусывая солеными сухариками. Обычай стародавний, откуда так повелось, никто не ведал, но древнего порядка не преступали.
– А расскажи, Григорий, как Северная столица живет, – первой заговорила Хозяйка.
– Худо живет, Хозяйка… Хлеба давно уж нет. Уголь и дрова – по запискам. А того хуже, что Папа совсем слаб – нет в нем веры в свою царскую силу; как увижу, что он усы поглаживает и левый глаз легонько так почесывает, значит, я ему в помощь нужен. Военные карты разбирать не успевает и чуть что бежит за занавеску, где у него заветный пузырек припрятан. Вот ведь царь, а не волен в царстве своем! Бывало, приступит к нему Мама с уговорами: хорошо бы тебе, Николенька, вовсе не пить, вот и лекарство надежное есть у нашего Друга. А он только плачет: не лишайте, говорит, меня моей тихой радости… Пробовал его тайком от горькой отвадить. Крест с мощью Маме передал. А он как узнал, что над ним без его ведома хотят сотворить, разгневался и с той поры видеть меня не хочет.
– Царь не сумел высвободить своей властной силы и нуждался в вожаке народном, в сердце правдивом и честном, в силе земной, – сказала Кама, – для того ты и был к нему послан, чтобы через тебя сила и благодать пошла!
– Благодать-то у нас чиста, да плоть коварна, – умильно заметил Селифанушка.