Осень в Декадансе

Вниз по улице легавые волокли за лямки комбинезона избитого рабочего с закопченным лицом. Вскарабкавшийся на фонарный столб студент отбрыкивался от шпика с дубинкой. Горстка оборванных робеспьеров добралась-таки до утлой лавки, в данный момент представлявшей собой бесценный склад боеприпасов, и принялась проворно потрошить ящики, отстреливаясь снедью от полиции. Та, в свою очередь, открыла заградительный огонь булыжниками. Я встал и попытался помочь фронде, но вскоре был выведен из строя ударами дубинки.
  
Осатанелый гул толпы сделался обволакивающим, картинка поплыла, зато размытая реальность казалась более терпимой. Я сел и привалился к ящику спиной. В какой-то момент из человеческой мясорубки ко мне протянулись две просящие руки, за которые я не раздумывая ухватился и потянул на себя. Из этого, однако, ничего не вышло: руки исчезли там же, откуда появились, а меня цапнули за щиколотку и с силой дернули, точно хотели оторвать ногу. Это привело меня в чувство. Я ожесточенно чертил ногами по мостовой, извивался, лягался, цеплялся за булыжники и ветошь, раздирая пальцы в кровь. В разгар этой отчаянной руко- и ногопашной со стороны переулка Эмпириков градом посыпались булыжники и бутылки с коктейлем Молотова, щедро выплескивая огненный напиток на мостовую. В суматохе я успел заметить юнца, которого волокли к «салатнице» за руки и ноги, а он висел вниз головой, как гимнаст на брусьях.
Взмыленный дивизион легавых — помятых, пеших и насильно спешенных, — организованно прихрамывая, отступил на площадь и окопался за служебным гиробусом — ржавой поместительной посудиной, рассчитанной на целый взвод вооруженных до зубов головорезов. Бесхозная лошадь неопределенной масти, до того тощая, что страшно было на нее смотреть, и, судя по восхитительному безразличию к происходящему, глухая или безумная, паслась на террасе кафе, пощипывая стриженую живую изгородь. Потом эта заблудшая душа с тою же безыскусностью пристроилась к развороченному прилавку с моей стороны, видимо, пленившись наливными яблочками. Поначалу я обрадовался чудесному избавлению, которое само прицокало ко мне под навес; потом, по зрелом размышлении, понял, что тощий одер, пожалуй, издохнет раньше, чем я успею взгромоздиться в седло. Хотя, к примеру, сгерновский Йорик на моем месте долго не раздумывал бы.
Пока я предавался мрачным размышлениям, а кляча уписывала яблоки, произошла смена декораций: очередной набитый бунтарями и фараонами фургон грузно сдал назад; на площадь с помпой въехала пожарная машина и высадила десант огнеупорных рослых молодцов, которые принялись расторопно раскручивать толстый рукав и приспосабливать его к гидранту, чтоб потушить распоясавшееся пламя мятежа. Машина с выдвинутой вперед пожарной лестницей напоминала баллисту, вокруг которой суетятся римские легионеры в шлемах с бронзовыми гребнями. Забастовщикам в угаре битвы, вероятно, было плевать на воду и медные трубы. Приблудный Росинант куда-то ускакал, впопыхах рассыпав фрукты. Я тоже поднялся на ноги и предпринял марш-бросок к двери в лавку. Как оказалось, напрасный, поскольку дверь была заперта, а на заполошный стук никто не отозвался.
Улица изменилась до неузнаваемости — от прежнего буколического благолепия не осталось и следа. Булыжная мостовая была наполовину перерыта — вспахана и засеяна обломками прежней комфортабельной и сытой жизни. После обильного полива, быть может, что-нибудь новое взойдет и заколосится на радость пожарным. Повсюду виднелись стигматы бунта: разбитые витрины, руины на террасах, баррикады из подручных средств, разъятые куски ограды, осколки битого стекла, влипшие в ожоги луж, скелеты транспарантов и прочий революционный бурелом. Пикетчики отступали к переулку Эмпириков. Я с трудом узнал героического лавочника, полулежавшего под фонарем в расслабленной позе старого сапога. Его лицо и борода были испачканы кровью, глаза дико выпучены под кустистыми бровями, что придавало ему сходство уже не с викингом, но с лубочным царем-сатрапом, вдоволь насосавшимся народной кровушки. Одной рукой он держался за голову, второй продолжал воинственно сжимать, как рукоять клинка, огрызок ананаса, изрядно изуродованного во время драки, — судя по виду, обглоданного гигантской плодожоркой; где сейчас эта будущая бабочка, лучше было не думать.
Оттащить окровавленного увальня на тротуар оказалось нелегкой задачей: мало того что он весил целую тонну, он еще и упирался, бодался кудлатой головой и норовил стукнуть меня своим липким обглоданным плодом, очевидно, приняв меня за ту самую плодожорку, вернувшуюся, чтобы довершить начатое. Прислонив беспокойного викинга к витрине — он тотчас обмяк и сполз на мостовую, но ананас из рук не выпустил, — я отчаянно забарабанил в дверь. На этот раз — о чудо! — в одном из боковых окон едва заметно дернулась занавеска. Через некоторое время дверь бесшумно распахнулась, но не успел я обрадоваться, как из душноватой полутьмы материализовалась двустволка и недвусмысленно уткнулась мне в лицо.
— Прочь, каналья, или стреляю! — леденящим тоном пригрозило ружье, таращась на меня двумя черными дулами.
Я с неожиданным для самого себя проворством нырнул за лавочником, который определенно находился с двустволкой в близких отношениях — или, по крайней мере, был ей небезразличен, — и попытался подтянуть этот увесистый брыкливый куль к порогу. Ружье высунулось еще на пару дюймов, заинтригованное моей возней. В глубине лавки забрезжило и стало оформляться весьма габаритное продолжение ружейного ствола, пока на пороге наконец не выросла дородная матрона в откровенном дезабилье и с грозной гусарской растительностью над губой. Гиппопотам в душераздирающих кружавчиках. Мы совместными усилиями втащили раненого Ромео внутрь, причем тучная Джульетта умудрялась держать меня на мушке и чудом не выпадать из рискованного для ее комплекции декольте.
Я осмотрелся: полки до самого потолка, изнывающие под весом разнородной снеди, тюки, бугристые мешки, штабели ящиков и груды загнивающих отбросов на полу. На фоне продуктовых залежей в кресле-качалке сидела сморщенная старушонка, туго спеленатая в плед, похожая на окуклившуюся личинку, и яростно раскачивалась, издавая нечленораздельные, потусторонние звуки — какой-то утробный клекот пополам с мычанием. При виде меня она стала раскачиваться еще усердней, с пугающе свирепым скрипом налегая на качалку, точно наращивала скорость, спасаясь от воображаемой погони.
Оклемавшийся лавочник стоически сносил попреки и причитания своей дородной дамы sans merci, хлопочущей над ним с бинтами и перекисью, и искоса поглядывал на меня: взгляд этот не сулил ничего хорошего. Снаружи продолжались бодрые пиротехнические упражнения. Старуха завывала, сойдясь с сиренами в самозабвенном контрапункте, но лавочник и его бедовая благоверная не обращали на этот затянувшийся концерт внимания. Чуть погодя старушечье верещание сменилось диким вокализом, от которого мороз подирал по коже. Когда сирены взвыли с новой силой, бабуля с небывалой виртуозностью сменила регистр. Понаблюдав за старушенцией, я пришел к выводу, что ее жутковатая глоссолалия — вовсе не истерика и не сенильный бред: она таким замысловатым способом коммуницирует с внешним враждебным миром, эхом повторяя звуки, которые улавливает ее старческий слух. Надо признать, улавливал он на диво много; голос был хорош, хоть и страшен, с богатой тембровой палитрой.
Пока я помогал гиппопотамихе перенести супруга на кушетку, к оконному стеклу прильнуло чье-то чумазое перекошенное лицо и тотчас исчезло. Толстуха ничего не заметила, но что-то мне подсказывало, что она вряд ли обрадуется еще одному подозрительному оболтусу и вряд ли приютит его под своей не очень гостеприимной крышей — ее гуманность так далеко не простирается. В то же время я сознавал, что, если не открою, этот призрак будет преследовать меня ночами, являться в мглистых занозистых кошмарах, мстительно вопрошая, отчего же я не спас его. Я ринулся к двери; матрона заподозрила недоброе и бросилась мне наперерез, но я оказался быстрее, ловко одолел засовы и рывком распахнул дверь.