Осень в Декадансе
Небесные фонарики — излюбленное горожанами ночное развлечение — традиционно запускали со смотровых площадок парка. Взлетая по одному, они стремительно набирали высоту и левитировали над городом светящейся колонией, которая то растекалась, как некое небесное простейшее, и выпускала огненные ложноножки, то уплотнялась и повисала сонная, с каким-то внутренним, неизъяснимым перемигиванием и брожением огней. Каждый фонарь проживал короткую, но интенсивную, насыщенную жизнь; а через четверть часа с тем, что так волшебно летело и светилось, случалось то, что рано или поздно случается со всякой мечтой: огонь гас, и на землю падала какая-то оскорбительная рухлядь: горелка, рисовая бумага, бамбуковый каркас; рожки да ножки вместо магии.
Огни летели в полной тишине. Мир суеверно замер, дивясь на этих наполненных светом монгольфьеров. Сияющая кисея сползла на площадь, скользнула над домами и бесследно истаяла. Улица пришла в себя, точно очнулась после обморока; прохожие, мгновение назад завороженно следившие за полетом небесных тел, разом загомонили, засмеялись, затопали по мостовой.
Алина с Вирским стояли, омываемые толпой, неотрывно глядя друг на друга. Я стал протискиваться сквозь людской поток, который, редея и разветвляясь в закоулки, струился вниз по улице.
В кино они тем вечером так и не появились.
ПОСЛЕ
— Мне кое-что приснилось.
Они разговаривали под шелест затихающего дождя. На мокрых лицах вспыхивали отсветы неона. В брусчатку, до блеска отполированную ливнями и гладко обкатанную автомобильными шинами, можно было глядеться, как в зеркало. Фонари расплывались в сумерках и источали моросящий свет. Капли висели на карнизах ртутной бахромой. Поникшие, опушенные мелкой листвой деревья дышали сыростью и зябко вздрагивали, стряхивая избыток влаги; стволы и ветви отливали каким-то лихорадочным, простудным блеском.
— Ты уплыла на лодке вниз по реке.
Алина скептично пожала плечами.
— Значит, ты никуда не собираешься? — спросил Вирский.
— Собираюсь. Мы и так уже опоздали.
Пока остальные взахлеб обсуждали общих знакомых и изучали меню, Алина рассеянно рисовала на салфетке. Сидевший напротив Вирский отнял у нее разрисованный клочок бумаги. Алина подняла на него недоуменный взгляд.
— Что это? — Он кивнул на салфетку.
— Это? — Она мельком взглянула на свои художества. — Это не пятна Роршаха.
— Больше похоже на каракули.
— Проверяешь на мне свои психоаналитические навыки?
— Ты для этого чересчур строптивая и скрытная, — с улыбкой успокоил он.
Она разгладила разрисованную салфетку:
— Это не какие-нибудь там каракули Роршаха. Это черная кудря, которая всю жизнь хулигански завивалась не в ту сторону и всячески топорщилась. В конце концов ее изловили и отрезали.
— Это случайно не родственница глокой куздры?
— Нет, они даже не были знакомы. Кудря ничего не сделала бокру и не курдячила бокренка.
— Курдячила.
— Он тоже не подарок.
Некоторое время они молча смотрели друг на друга.
— Не нужно так на меня смотреть, — Алина прижала ладонь к его глазам, отгораживаясь от пристального взгляда. — Не смотри.
Вирский медленно нащупал и отнял ее кисть, продолжая удерживать. Алина высвободила руку и погладила его по щеке. Он повернул голову и поцеловал ее ладонь.
— Хватит ворковать, — громогласно потребовал Титус. — Заказывайте лучше лососевый суп.
— Лососевый суп подождет, — улыбнулась Красивая Укулеле.
— Он мерзкий, как ламинария, — поддержал Зум.
Алина отстранилась и облокотилась на стол, подперев щеку кулаком, и продолжала отдаляться взглядом. К окну подкрадывались мокрые шорохи, террасу затопили подмигивающие огоньки. Морось бесшумно перешла в туман.
— Мне это ни о чем не говорит, — безучастно призналась она. — Я никогда не ела ламинарию.
Мимо порхнул официант с подносом крышек-куполов, оставив длинный щекотный шлейф гастрономических запахов.
— Да ладно, — не поверил Вирский.
— Все ели ламинарию, — поддакнул один из близнецов Ортов, смутно отличимых друг от друга по выражению глаз, как один и тот же человек в очках и без очков. Условный очкарик выглядел самоуверенным остряком и смутьяном; брат казался его немного опрощенной и опресненной производной. Они сидели плечом к плечу, соприкасаясь копнами всколоченных кудрей, похожие на непоседливых, плутоватых херувимов, которым в тягость высокий ангельский чин.
— У матери я питалась разной уличной едой, а дед не выносил ламинарию. Это что, какой-то фетиш? Каждый должен пройти крещение ламинарией?
Вирский подозвал официанта и заказал две порции ламинарии. Когда официант принес заказ, Алина пододвинула к себе тарелку и стала опасливо вглядываться в горку маслянистых, спутанных, остро пахнущих лент, точно это был левиафан, готовый утащить ее в йодистый мир детства, на самое дно.
— Это едят, — сказал Вирский.
— Это несъедобно.
— Чем же тебя кормить? Акридами и диким медом?
— Остается лосось, — напомнил Титус.
— Никаких лососей, — отрезал Вирский.
— Черт меня дернул ляпнуть про ламинарию, — бухтела Алина.
— Теперь не отвертишься, — сказала Красивая Укулеле.
Алина неприязненно покосилась на ламинарию:
— Одна я эту гадость есть не буду.
— Ладно, — согласился Вирский. — Давай на счет «три».
Присутствующие в смятении следили за происходящим, как за смертельным номером, исполняемым в паре, каждую секунду ожидая, что едоки замертво свалятся под стол, подкошенные съеденной отравой.
Опоздавший Леман застал за столиком идиллию — все увлеченно уплетали ламинарию, — и его уничижительное «детишечки» прозвучало не так уверенно, как обычно.
ДО
Подростки совершали одиссею на велосипедах, отмечая глубину луж слаженным визгом. Тополя над парапетом возмущались крохоборству ветра. В переменчивой тени на противоположном берегу прогуливались пешеходы. Неспешно проплывали плоские, песком нагруженные баржи и смахивали друг за другом пенистую накипь с поверхности воды. Набережная у Старого моста была обсажена рыбаками с тонкими прутиками удочек, и человек с этюдником все это любовно зарисовывал.
Алина сидела, свесив ноги, на корме и насвистывала какую-то простенькую бесхитростную мелодию. По трапу поднялся Вирский и молча сел рядом. Алина продолжала насвистывать, и пока она свистела, сгущались сумерки. Проклевывались первые робкие фонари, вспыхивали квадраты окон, зигзаги вывесок, и Старый мост проступил ободками огней по арочным изгибам. Мелодия медленно выдыхалась, а когда иссякла, стал слышен плеск воды о борта баржи и копошение каких-то водоплавающих. По набережной с надрывом, обдирая барабанные перепонки, пронесся мотоцикл и редуцировал в приглушенный рокот. Прошла старушка с таксой, всем существом выражавшей дли-и-и-н-н-ное удивление. Угрюмец в макинтоше прогуливал на длинном поводке свою хандру без намордника.
— Что это за мелодия? — спросил Вирский.
Алина повернула голову и долго, словно бы не узнавая, на него смотрела.
— Старая моряцкая песня, — сказала наконец она. — Дед часто насвистывал.
ПОСЛЕ
Вирский появился в «Аталанте» раньше обычного и просидел за стойкой около часа, мрачно отражаясь в зеркалах, пока еще пустынных и необитаемых.
— Поссорились? — весело поинтересовался Фикса и, не получив ответа, исчез на кухне.
Когда в дверях выросла Алина, он продолжал сидеть, глядя прямо перед собой тусклым, отсутствующим взглядом. Она постояла на пороге, гипнотизируя его бесчувственную спину, подкралась ближе и снова замерла; затем в глазах ее появилось выражение шкодливого дьяволенка; помедлив, она приблизилась вплотную и быстро поцеловала его в затылок. Он резко обернулся и встал со стула.
Некоторое время они смотрели друг на друга с оценивающей сосредоточенностью.