Осень в Декадансе
Дождь продолжал лупить, в каком-то своем дождевом надрыве выдувая в лужах пузыри. На канале захлебывался буксир, окруженный баржами, как Орфей вакханками. Суда покачивались на посеченной дождем воде. Ливень наглаживал набережную, потоками стекал по стеклу. Тени на стенах ожили, снялись с мест, тяжело и снуло наплывая друг на друга. Капли барабанили по карнизам, рикошетили в окна, в застигнутые врасплох столики и стулья на террасе. Дождь приглушил звуки улицы, и стал слышен бесхитростный речитатив закусочной: слитный рокот разговоров, звяканье кассы, цоканье стаканов и бильярдных шаров. В помещении стало темно, как в трюме, и Фикса зажег холодный электрический свет, который выбелил и выщелочил все вокруг.
Зал наводняли речники, приносившие с собой запах улицы, доков и дождя, и громогласно требовали выпивки. Одежда посетителей дымилась, словно они не высыхали, а испарялись, и скоро, как в какой-нибудь морской байке о корабле-призраке, должны были исчезнуть, оставив по себе пустые столики, дымящиеся окурки и стопки недопитой водки; и муторный, зловещий свет покинутой закусочной внушал бы прохожим суеверный ужас.
В очередной раз звякнула входная дверь, впуская вместе с шумом ливня ораву вымокших студентов, сразу же дружно облепивших стойку. Вместе с вновь прибывшими в закусочную просочились звуки ливня и сквозняки, пустившиеся гулять между столиками. Чуть погодя от гомонящей свалки отделилось несколько человек. Спина в черном блейзере показалась мне смутно знакомой; когда ее обладатель обернулся, я узнал Вирского. Он что-то говорил сутулому типу в студенческом берете — и осекся, увидев Алину. Пару секунд он неотрывно на нее смотрел, потом стал протискиваться к ее столику, с трудом прокладывая путь сквозь галдящую толчею.
Он сел напротив нее, и они молчали, глядя друг на друга с сосредоточенной серьезностью. В воздухе отчетливо потрескивало электричество. От грома дрожали стекла, дождь превратился в серый шум.
Когда я в следующий раз посмотрел в их сторону, за столиком уже никого не было. На скатерти лежал забытый «Пьяный корабль».
ПОСЛЕ
На тротуаре стоял фургон «Плутона» с аляповатым изображением одноглазого кота на боку. Из серого, неровно крашеного автомобильного чрева доносилось нестройное мяуканье. На шум слетелась целая стая старых стервятниц, которых неодолимо влечет к чужим бедам, болезням и смертям.
Напротив баржи на ветке тополя сидел осатанелый Титорелли и бешено шипел. Под деревом, расставив кряжистые ноги и одинаково уперев кулаки в бока, стояли двое в серых комбинезонах. Рядом, на расстеленной рогожке, как в операционной, были заботливо разложены какие-то зажимы, щипцы, удавки и прочие пыточные приспособления, снабженные кольями и крючьями. Поодаль стояла стальная клетка с толстыми прутьями и гостеприимно распахнутой дверцей, точно кот был птичкой, которая совсем скоро туда впорхнет.
Рослый, обритый наголо, с плоским и лоснящимся, как блин, лицом, детина пытался подманить кота поближе. Ему слащаво вторила напарница, лицо которой украшал курьезно крохотный, бриошеобразный подбородок. Обширные щеки, глазки-щелки и две тугие гульки, как пара рожек, по бокам пробора делали ее похожей на школьницу, которая с годами не взрослела, а раздавалась во все стороны.
— Оставьте его в покое, — Алина остановилась у плутоновцев за спиной.
— Так это твой кошак? — спросил детина с выражением беспримесной, несокрушимой тупости на лице.
— Как его зовут? — засюсюкала его толстомясая спутница, огуливая себя веревкой, как корова хвостом.
— Его зовут Идитенахер.
— Но-но, — погрозила колода с рожками. — Ты знаешь закон о черных котах?
— Он не черный, у него белое пятно на лице.
— У котов не лицо, а морда.
— Это у вас морда.
Плутоновцы переглянулись, словно бы проверяя друг на друге истинность этого утверждения, озадаченно почесали в затылках и покосились на кота. Тот ощетинился и зашипел с удвоенной силой.
— А не врешь? — сощурился детина, и на лице его появилось привередливое выражение, с которым домовитый покупатель щупает овощи на прилавке. — Ты зубы нам не заговаривай.
Великанша похлопала себя по студенистому пузу:
— Откуда мы знаем, может, ты сама это пятно нарисовала.
Плутоновцы возобновили охоту, похожие на безмозглых, сытых троллей. Они увещевали и улещивали, грозили и махали кулаками, пытались даже сбить добычу с помощью палки с сеткой на конце, похожей на садовое приспособление, которым снимают спелые фрукты с дерева. Но Титорелли не созрел еще для переезда в кошачий приют. Вконец умаявшись, парочка зашушукалась в сторонке.
— Так уж и быть, — барственно проговорил детина, — поверим в этот раз.
Он свернул свою жутковатую скатерть-самобранку и стал взбираться вверх по лестнице на набережную. Его напарница навьючила на себя оставшиеся орудия ловитвы и припустила следом, ожесточенно вертя огромным крупом.
— Может, действительно, перекрасить тебя в пятнистую корову? — спросила Алина у Титорелли, снимая его с тополя. Тот зажмурился, не воодушевленный подобной перспективой.
ДО
— Где твой Денис? — Мама Клара вытерла пухлые руки о фартук.
— Лягушек препарирует, — хихикнул Фикса.
Алина рассеяно клевала соленый арахис из плошки на стойке.
— Психоанализирует, — поправила она.
Фикса следил за варварским опустошением плошки с гримасой скорби и неизбывного страдания. Скупость его была столь страстной и всепоглощающей, что внушала серьезные опасения за его психическое здоровье. Каждая даровая крошка и капля алкоголя отзывались в сердце Фиксы болезненной нотой. Он маниакально экономил и подсчитывал не только свои кровные, но и чужие деньги, мог долго и горячо отчитывать какого-нибудь посетителя за непростительное мотовство, непрактичную покупку или неудачное капиталовложение. Любое — даже мысленное — преступление против денег этот гарпагон воспринимал как личное оскорбление.
Фикса проворно подхватил плошку и спрятал в недрах стойки. Мама Клара окинула Алину неодобрительным взглядом:
— И что, твой студент-медик тебя любит?
— Конечно, нет, — сухо ответила Алина.
Теперь я видел ее редко и урывками. Однажды столкнулись на набережной: она плыла куда-то по каналу на своем велосипеде-амфибии. Несколько раз — в Софийском парке, где она была вместе с однокурсниками. Чаще я видел ее в компании Вирского. Они сидели в темном, битком набитом кинозале «Райка», где в череде сверхкрупных планов ортодоксальные теологи и богословы, подкручивая рожки, с пристрастием допрашивали Жанну д’Арк; или молча стояли у окна в фойе — если, конечно, не считать разговором обмен взглядами и череду вспыхивающих и медленно затухающих улыбок — своего рода просодию отношений, где есть свой ритм, тон, интонация, паузы, ударные и безударные слоги; где перемена напряжения содержит в себе больше смысла, чем многословный монолог. Так иногда, слушая музыку, начинаешь видеть образы, в которые она воплотилась. Ритмический рисунок вдруг становится зримым. Это могло произойти при встрече, посреди молчания или оживленного разговора: разом спадали все покровы, и оказывалось, что разговор ведется вовсе не о том, о чем бы мог подумать случайный слушатель. Словно в соседней комнате звучала тихая мелодия, которую то и дело заглушали назойливые посторонние шумы. Эти двое продолжали вглядываться друг в друга с напряженным, взыскательным вниманием, окрашенным во множество оттенков, от светлой иронии до тонкого, тягучего угрюмства. Они могли не думать друг о друге, находиться в разных углах комнаты или в разных галактиках, заниматься самыми разными делами, но это были лишь ответвления, побочные темы, как в джазовой пьесе со свинговой раскачкой.
— Кто это тебя так разукрасил? — спросила Алина.
Лицо Вирского украшали свежие ссадины над бровью и на скуле, костяшки пальцев на кулаках были разбиты; держался он неестественно прямо и как-то слишком сдержанно, неровно и неуверенно дышал, как человек с травмой грудной клетки.