Осень в Декадансе
Ульяна ГАМАЮН
ОСЕНЬ В ДЕКАДАНСЕ
Роман, повесть, рассказ
Осень в Декадансе
Роман
ПОСЛЕ
Когда я впервые увидел Искру, он был в ботинках на стертой подошве, изрядно забрызганных грязью и моей кровью.
Дождь стоял сплошной стеной, небо будто распороли. В частых настойчивых вспышках, которые я поначалу принял за сполохи молнии, на миг озарялись потоки бурлящей воды: мощные водовороты, завинчиваясь, смывали с камня грязь и кровь. Стоило закрыть глаза — и вспышки сыпались еще безжалостней, обрушивались градом оплеух, грубо приводящих в чувство.
Качались фонари. Сознание цеплялось за случайно выхваченные детали, немилосердно укрупненные страданием. В каком-то изуверски медленном и обстоятельном бреду падали дождевые капли. Я смаргивал воду, обильно стекавшую со лба, слабея даже от движения ресниц, словно вместе с дождем выплакивал остатки жизни. Мысль тяжелела вместе с мокнувшей одеждой; я отупел от боли, которая жгла и корежила внутренности. Помню, как отчужденно, с ленивым безразличием подумал, что все эти лужи и смолянистые ручьи на мостовой — моя кровь. Вид собственной крови скорее удивляет, чем страшит, как нечто ирреальное и малоубедительное, особенно когда ее так много.
Нарушив монотонный ход событий, прибыла скорая. Санитары долго возились с моим обмякшим телом, напитанным кровью и дождем: щупали пульс, приподнимали ноющую голову и онемевший бок, тянули за одежду, сгребая с мокрой мостовой и водружая на носилки. Потом они несли меня — безвольно-бестолковый куль, покрытый отсыревшим одеялом, — к автомобилю. Вспышки сопровождали нашу скорбную процессию и сделались еще настойчивей и неотступней, как будто кто-то, перекрикивая какофонию дождя, хотел меня ободрить. Пока меня все с той же беспримерной грубостью трамбовали и заталкивали в салон, за завесой дождя полыхнула последняя вспышка.
Лязгнула дверца, намертво войдя в пазы, будто ее задраили перед глубоководным погружением. Машина плавно отчалила от фонаря. Еще протяжней застонала сирена. Зловещий крест на дверце скорой помощи выглядит не то диагнозом, не то язвительной издевкой. В салоне я был один; меня болтало и встряхивало, как на утлом суденышке во время шторма. За перегородкой, у водителя, зычно гоготали. Радио тянуло веселенький мотивчик, фальшивя и сбиваясь на сиплый присвист, порой сквозь сладкие рулады прорезывался потусторонний звук сирены и, заглушая безголосую певичку, заманивал на гибельную глубину. Современный обычай привязывать больных ремнями к носилкам теперь открылся мне во всей своей предусмотрительной ахейской мудрости.
Подумав, что хорошо бы умереть, не доезжая до Итаки, я потерял сознание.
ДО
Сентябрь начался с того, что появились птицы.
Я снял комнату под раскаленной кровлей, в огромном многоквартирном доме, который славился своими архитектурными излишествами и целым коробом легенд самого мрачного толка. Начать с того, что в прессе и городских преданиях дом фигурировал то как пятиэтажный с подвалом, то как шестиэтажный, а то и вовсе как семиэтажный с мансардным седьмым этажом. Курьезами архитектурной арифметики дело отнюдь не ограничивалось. Зловещие изваяния химер, горгулий и прочих рукотворных тварей, обильно украшающие фасад, усугубляли тягостное впечатление. Согласно слухам и апокрифам, вблизи от дома даже самых закоснелых скептиков охватывала беспричинная тоска, душевный ступор; готические гады, которые, оскалясь, злорадно изрыгали дождевую воду из луженых глоток на головы прохожих, по мере сил тому способствовали. Здание пользовалось дурной славой, замешанной на забобонах и газетных небылицах, в числе которых значились:
1 (одна) таинственная смерть,
2 (два) рядовых пожара
и шабаш ведьм в подвальном этаже, на поверку оказавшийся невинной вечеринкой богемной молодежи. Но суеверия и слухи с живучестью народного фольклора кочевали из статьи в статью, обрастая колоритными подробностями, словно драконьими головами, отсечь которые теперь не смог бы ни один былинный богатырь.
Массивный цоколь и рустованные стеньг, искусно имитирующие природный камень, чудесно вписывались в местный ландшафт, казавшийся скорее результатом сложных тектонических процессов, многострадального и многовекового колебания земной коры, нежели прозрений городского зодчества. Квартал напоминал диковинный каньон с окаменелой фауной и флорой.
Население многоярусных трущоб, смыкающих тесное кольцо вокруг квартала, испытывало к вычурам модерна студеную, беспримесную ненависть, взлелеянную поколениями злыдней и усвоенную каждым уважающим себя люмпеном округи. Куцый островок с экстравагантными постройками бесил автохтонов, как чужеродный и несъедобный предмет, случайно угодивший в их рыхлый муравейник. Туманной оставалась цель всех этих архитектурных кунштюков, любовно вылепленных, штучных деталей, зачастую скрытых от человеческого глаза или расположенных на такой высоте, где их могли увидеть лишь птицы да случайные трубочисты. Горгульи своей манифестированной непрактичностью бессовестно ниспровергали и втаптывали в грязь большую и чистую мещанскую мечту о кухонном буфете.
«Дом с горгульями» пялился на север парадными рядами окон, как будто ждал с той стороны дурных вестей. Солнце наспех заглядывало сюда на рассвете, после чего угрюмая громадина погружалась в блаженный полумрак вместе со всей своей крылатой нечистью. Объявление о «студии в мансарде» совершенно случайно попалось мне на глаза. Рассчитывая срезать путь, я долго и бестолково плутал по лабиринту сложноподчиненных проходных дворов, пока одна из арок не вывела меня на хмурую, глухую улочку, где даже днем, как факелы в подземелье, горели фонари, а каменная нежить на фасадах плотоядно облизывалась, готовая в любой момент спикировать на незадачливого путника и прокусить ему яремную вену. Мое внимание привлек фасад дома на нечетной стороне, выложенный горшечным камнем и густо обсаженный разнообразными уродцами — от банальных нетопырей до чудищ босхианской мощи и убедительности. На этом инфернальном фоне совсем ручной казалась чета доисторических лупоглазых рыб на воротах, оторопело пялившихся друг на друга, разинув пасти, как это, вероятно, было заведено у наших кистеперых пращуров.
Я выкурил духоподъемную сигарету, тактично стараясь не дымить на рыб, и уже собирался топать дальше, когда заметил обтрепанную бумажку на воротах — объявление о сдающейся «студии в мансарде» с припиской «срочно». Вопреки заявленной срочности, казалось, что бумажка вовсе не стремится быть прочитанной, стыдливо прячась в тени, будто благочестивая девица, которую нужда погнала на панель. На фоне привычных лапидарно-полуграмотных образчиков жанра текст о мансарде выглядел почти поэмой, написанной высоким штилем, с напыщенными обещаниями уюта и трогательной щепетильностью тех доисторических, благословенных дней, когда ихтиозавры были живы, а домовладельцы еще не растеряли последних остатков совести.
С утра я успел обегать добрую половину города и вдоволь наглядеться на комнатки-кельи с затрапезной мебелью и комнатки-наперстки в скверных флигельках; зловонные углы и прокопченные клети, сдающиеся за гроши вместе с клопами и кроватью; подвалы, где вместо крыс гнездились какие-то раскормленные исчадья ада, многозначительно мигающие из своих укрытий. Бедность, безусловно, двигатель прогресса, неиссякающий источник вдохновения для тех, у кого ветер в карманах. Изобретательность как необходимость. Что только мне не предлагали в качестве жилья — от антресолей до насеста. Я смог воочию убедиться в том, что, в отличие от животных, человек повсюду приживается и ко всему приспосабливается, что он в разы выносливее доисторических рыб и неприхотливее накожных паразитов. В гиблых местах, где даже крысы и клопы гнушались появиться, ютились люди. Я проходил сквозь строй грошовых лачуг, как провинившийся во время наказания шпицрутенами. Комнатки, каморки — и еще комнатки, еще каморки. К полудню я перестал их различать, как человек, утративший нюх из-за обилия резких запахов. Последняя конура оказалась жутковатой квинтэссенцией всего увиденного ранее: на лестнице взахлеб скандалили, чадила кухня, похожая на прачечную в преисподней, комната пахла грехами предыдущих квартиросъемщиков, — словом, когда нетрезвая хозяйка куда-то отлучилась, я, не раздумывая, ретировался.