Число зверя, или Тайна кремлевского призрака
— Ну, как рассказ? — заметив, что Григорьев закончил читать, спросил сидевший на краю стола и наблюдавший за ним майор.
— М-да. А почему вы ухватились за него? — Ответил вопросом на вопрос следователь.
— Как, почему? У нас в календаре шестерки и в рассказе шестерки. И убийства там и здесь, на первый взгляд, совершенно беспричинные. Как тут не ухватиться?
— Там и про Кремль написано.
— Нужно будет, и его подключим к делу.
— М-да, — еще раз задумчиво произнес Константин и поинтересовался: — Как, говорите, фамилия у автора этого опуса? — Поинтересовался Константин.
— Герман Хара. Рассказ провалялся года два на редакционной полке и опубликован за полтора месяца по первого убийства.
— Вы проверили его, где живет, с кем общается?
— Конечно, первым делом. Сорок восемь лет, низенький, лысый, бородатый очкарик с огромным пузом. Живет, в основном, в Подмосковье, охраняет писательские дачи в Переделкино. Здорово поддает, восемнадцать приводов в медвытрезвитель, страшный бабник, картежник и матерщинник. Любит залезть под юбку или на трибуну, выступить с какой-нибудь политической речью. Причем, по-моему, ему все равно кого ругать, демократов или коммунистов. Любит порассуждать о конце века и о том, что в России, а точнее — в Москве, вот-вот объявился какой-то слуга Князя Тьмы, пытающийся низвергнуть всю страну в бездну. И что этот слуга может принять образ или воплотиться в любого из наших политиков. И так далее. Бред сумасшедшего. Часто посещает кафе ЦДЛ и «домжура». Общается только с литераторами. Ни в чем другом, предрассудительном, не замешен.
Вообщем, настоящий русский писатель.
— Я бы этих писателей, крапающих подобные страшилки, на Красной площади публично сек. Прочтет подобную дрянь какой-нибудь впечатлительный псих, а у нас потом хлопот прибавляется.
— Мы сейчас отрабатываем версию с водителем общественного транспорта.
— Но, ведь, маршрут «666» проходит по юго-западному округу, а у нас все преступления в центральном.
— Мы проверяем всех водителей автобусов, трамваев, троллейбусов. Сверяем все маршруты и дни преступлений. Сейчас заканчиваем проверку таксистов. Все пропускаем через компьютер. Он уже выдал нам список почти в три тысячи человек.
— Кошмар, — схватился за голову Григорьев, — и плюс еще наши.
— Естественно, мы еще будем корректировать свой список. Полученные данные, мы передадим вам. А вы сравните с тем, что имеете. Надеемся, если и у вас появится что-то новенькое, вы незамедлительно информируете нас.
— Да, конечно, — тяжело вздохнув, сказал Константин. — Ну и задали же нам, этот литератор и «Джек-потрошитель», работки.
Марина переждала, пока проедут машины, перешла через улицу и поднялась по выложенным серыми мраморными плитами ступеням. Едва она протянула руку к ручке двери, как та распахнулась и двое милиционеров выволокли навстречу ей щуплого молодого человека в наручниках.
— Что вы его слушаете, не бил я его, не бил! — кричал он во всю глотку.
Здоровый милиционер, которому надоел упиравшийся и орущий нарушитель, схватил его своей громадной лапищей «за жабры» и, приподняв, швырнул прямо в стоявший с открытой дверцей, рядом с крыльцом, «черный воронок».
Покачав головой, Марина вошла в отделение и остановила первого попавшегося милиционера.
— Вы не подскажите, где мне найти старшего следователя прокуратуры Григорьева. Мне сказали, что он здесь.
— Посмотрите в «дежурке», — он показал пальцем на стеклянную перегородку, за которой беседовало несколько человек.
Марина постучала, открыла дверь и спросила:
— Здравствуйте, можно?
— Вы ко мне? — спросил капитан с большим значком дежурного по отделению на груди.
— Нет, я к Григорьеву, — показала на стоявшего спиной к ней старшего следователя, разговаривавшего в этот момент с Сергеем Николаевым. Лишь они вдвоем здесь были одеты по «гражданке», остальные — в милицейской форме.
Григорьев обернулся и, нисколько не удивившись, что увидел здесь Марину, сказал:
— Здравствуйте. Слушаю вас.
— Константин Александрович, я звонила по вашему рабочему телефону и мне сказали, что вы здесь. Вы помните меня?
— Да, конечно, Федорова Марина Михайловна, — кивнул следователь. — Вы что-нибудь вспомнили?
— Нет, я не совсем по этому поводу, — замялась Марина. — Мы не могли бы где-нибудь поговорить.
— Говорите, здесь все свои.
— Я хотела бы вам сказать, что знаю, как поймать преступника.
— Вы имеете в виду убийцу вашей подруги? — спросил Григорьев.
— Да, — Марина вынула из сумочки сложенный в несколько раз настенный календарь и развернула его. — Дело в том, что я обнаружила в действиях этого убийцы или убийц, определенную закономерность.
Сидевшие на скамье напротив «дежурки» несколько бродяжек с помятыми лицами с большим интересом и раскрытыми ртами наблюдали через стекло за немой сценой, разыгравшейся перед ними. Симпатичная блондинка, стоявшая в окружении милиционеров, оживленно жестикулируя, объясняла что-то коренастому чернявому мужчине. В ответ тот лишь широко улыбался и отрицательно качал головой. Женщина не оставляла надежды и, вновь указывая на красочный настенный календарь, пыталась ему что-то втолковать. Это продолжалось минут десять. Наконец, следователь показал на часы и развел руками. Блондинка, явно раздосадованная, сунула в сумку календарь и вылетела как ошпаренная из «аквариума».
— Самодовольный индюк! — бросила она в сердцах, хлопнув дверью дежурного помещения.
Пьянчужка в зимнем пальто, спортивных тапочках на голую ногу и с «фонарем» под глазом, сидевшая вместе с бродягами на скамейке, вдруг резко рассмеялась и, покрутив пальцем у виска, показала язык вслед Марине. Последняя, действительно, довольно странно смотрелась здесь, среди милиционеров и грязных бродяжек, в своем дорогом, прекрасно сидящем на ней ярко-красном английском костюме и, в тон ему, туфлях на высоком каблуке.
После того, как Федорова, хлопнув дверью, выскочила из дежурки, Николаев спросил у Григорьева:
— Почему ты, так несерьезно отнесся к ее словам, даже до конца не выслушал?
— Это вы в бирюльки играете, литературные кроссворды разгадываете, а мне некогда выслушивать все эти бредни. На мне окромя этого еще целая куча нераскрытых дел висит, — раздраженно сказал следователь.
— По-моему, она дело говорила. В ее версии что-то есть.
— Занимайся своим делом и не лезь ко мне с советами. Я ухожу. Ты идешь или остаешься?
— Иду, иду, — Николаев подхватил свою сумку с диктофоном и записями и поспешил вслед за Григорьевым.
— Если хочешь, можешь подкинуть меня до «дом-жура», — сказал Григорьев, выйдя из отделения милиции.
— Что там у тебя? — поинтересовался Сергей.
— Встреча с информатором, если тебя это очень интересует, — криво усмехнулся старший следователь. — Так подкинешь или нет?
— Конечно, о чем разговор. Заодно кофе выпью, а то у меня с утра макового зернышка во рту не было. Только заскочим по пути на почту. Такое подозрение, что соседи по коммуналке мне не только телефонные сообщения не передают, но и почту воруют. Поэтому я и снял тут неподалеку абонентный ящик. Давно не заезжал, надо обязательно посмотреть, письма из редакции и из Прибалтики должны быть.
Сергей свернул на небольшую улочку, остановился напротив почты и выскочил из машины. Через несколько минут он вернулся, неся увесистый пакет.
— Что, посылка пришла?
— Нет, — недовольно махнул рукой Николаев, — из редакции. Я всегда говорил, что на этот случай у них должны быть специальные бланки с заготовленным текстом ответа. Типа, такого: «Милый друг и настырный коллега, редакция нашего журнала еще раз вам напоминает, что присланные рукописи у нас не читаются, не рецензируются и не печатаются (а если и печатаются, то только главного редактора и его друзей, в список которых вы не входите). Просьба молодым авторам присылать рукописи аккуратно упакованными в пачки по двадцать килограмм (для успешного выполнения редакцией плана сдачи макулатуры), недостающий вес можно восполнить старыми газетами. С приветом, редакционный дворник, дядя Вася».