Лицо света, лицо тьмы (СИ)

– Он понял, почему к нему нагрянули?
– Не знаю, что он там понял, но для следствия этого достаточно. Человек рыдал, испугавшись тюрьмы. Суицид – довольно популярное решение в таких случаях.
– Понятно, они сделали так, как им проще… А почему тогда так долго? – посмотрела я на электронный будильник.
– Искали лабу.
– Чего? – удивилась я. Элка насторожилась, отложила даже свой телефон, и я включила громкую связь.
– В фонде проводили уже обыск, там нет следов амфетамина, клофелина и дурман-травы. Просто готовые пачки. Но чай ведь где-то делали? Переговорили с Таисией Арсеньевной, она сказала, что он жил в доме почти всегда, особенно накануне памятных дат. Он объяснял это тем, что нужна подготовка ко всем этим мероприятиям. Настроить пианино, перечитать все тексты, короче, понятно. Поэтому они провели обыск и в доме, и в постройках.
– И что?
– В сарае всегда стоял шкаф под замком, помнишь? А, ну ты, наверно, не…
– Я помню! – перебила Элка.
– Э…
– Это Элла, ты на громкой связи, – запоздало пояснила я.
– Окей. Ну вот, Элла помнит, что там всегда стоял невзрачный зеленый шкаф, выкрашенный под цвет стен, а на нем маленький навесной замочек. Но так как утварь валялась на полу всегда, лопаты, пилы и так далее, мы не обращали особо внимания. И вот его вскрыли – старуха сказала, что не помнит, где ключ и в принципе никогда им не пользовалась, – и вот в нем нашли тоже готовые пачки, отдельно фильтр-пакеты и засушенная дурман-трава в банках. Мы тут же с Тимом открыли карту растений, и в этой деревне она как раз растет.
– Вы еще там? – удивилась я.
– М-да, утешаем Таисию Арсеньевну, ей же рассказали, что за состав в чае, который она тоже распространяла…
– Она же распространяла другой…
– Да, но и в том же экстракты растений, которые вызывают привыкание, и кофеин. Но хотя бы амфетамина нет.
– А его не нашли в шкафу, я правильно поняла?
– Не нашли. И никаких следов его в сарае и доме нет. И что-то мне подсказывает: следствие на этом завершится. Как это у них называется – «дело прекращено в связи со смертью подследственного». Все пачки они изъяли. Те, что уже проданы, скорее всего, изымать не будут. Нужен список покупателей, а старуха знает только своих. Ладно, мы погнали, уже поздно.
– Давай, пока.
Я отключилась. Затем написала Лидии с вопросом, есть ли какие-то подвижки по расследованию, и рассказала в двух словах все, что узнала от Саши.
«Тебе можно позвонить?» – спросила она. Какая вежливая, когда не тычет в нас с Бельским пушкой!
Я позвонила сама.
– Фотографии, что на флешке, оказались фотошопом, – с места с карьер начала она. – Я относила своим экспертам, они подтвердили.
– Погоди… – Я повернулась к Элле, отодвигая немного трубку от рта, – Элка, почему у тебя фотографии Павлецкого с Макаровым были на отдельной флешке? Ты знала, что это фотошоп?
Одновременно я услышала два голоса:
– Элла нашлась?! – из трубки.
И от сестры:
– Конечно!
– Как ты это поняла?
– Боже, ты, монашка, не знаешь, что это такое, редактировать свои фотографии, чтобы достичь идеала во внешности! Ты и с прыщиком можешь выложить, да и фоткаешься раз в год по праздникам! А я уже с тринадцати лет о фотошопах знаю все! Мне достаточно просто увеличить снимок, и я сразу вижу, что пиксели неправильные.
Я вернулась к Лидии и рассказала короткую версию того, как нашлась моя блудливая сестра. Потом еще попыталась добавить новую информацию, выясненную у Саши об обыске и смерти Макарова, но Лидия перебила меня:
– Знаю. Ты лучше скажи: бабушка Павлецкого никогда не говорила ничего об интернате «Рассвет»?
– Что? Не знаю. При мне нет.
– Спроси сестру. Это важно. – Я спросила, Элка пожала плечами, я передала. – Ясно. В общем, – стала объяснять Лидия, – пробили финансы Павлецкого, за неделю до смерти он внес аванс в хороший частный интернат для пожилых и инвалидов. Но он умер, и договор считается расторгнутым. По договору аванс в таких случаях организация оставляет себе. Я просто подумала, что если старушка желала переехать и быть среди своих, так сказать, у меня она, во всяком случае, вызвала впечатление гиперобщительного человека, так вот, она должна была заикнуться о том, что у нее сорвался переезд. Или она должна была перезаключить договор на свое имя, получив наследство.
 
– Но она этого не сделала?
– Ну, как видишь, нет, ведь она живет в своем доме. Мы даже запрос не стали официальный делать в интернат.
– А в информации о платеже не сказано, за кого он платил?
– Нет. Для этого нужен запрос, для которого нет оснований, вот в чем проблема. Есть только номер договора. Копия должна быть у Павлецкого. Я, впрочем, могу позвонить в интернат и попробовать внаглую спросить, но они могут и не дать мне эту информацию. Я бы съездила к ним, удостоверение обычно производит на людей впечатление, но больно далеко они находятся. Поэтому позвонила вначале тебе, вдруг ты слышала что-то об этом.
– Нет. Возможно, ребята найдут договор среди бумаг Павлецкого? Если они еще не уехали…
– Нет! Ни в коем случае. Одна тут уже наворовала файлов, – вздохнула Лидия, намекая на Эллу, конечно. – Я тоже не жуткий сторонник процессуального кодекса, но здесь надо действовать деликатнее.
– Поняла.
Я распрощалась с оперуполномоченной и пересказала Элле все, что услышала.
– Не было у Павлецкого знакомых инвалидов, о чьем благополучии он бы пекся до такой степени, чтобы оплатить дорогой интернат?
– Нет вроде.
Пока Элла вспоминала, я тоже копалась в глубинах своего подсознания. Мне пришел на ум момент, когда я барабанила в дверь Лидии, и она открыла, а в коридоре появилась старуха и Сергей Петрович.
– Элка, – вскочила я с кровати. – Я знаю, где лаба!
– Почти час ночи! – заворчала она, глядя на часы. – Куда ты намылилась? Родители башку отвинтят.
– С каких это пор тебя волнует, что скажут родители?
– С каких это пор ты стала как я?
– Что? – Я была так шокирована ее репликой, что даже присела обратно на постель. – В каком смысле?
– В смысле авантюризма!
– Не важно, на кого я похожа сейчас. Важно, что в данную минуту преступник может избавляться от улик.
Аргумент возымел свое действие. Уже через десять минут мы, постояв под дверью родителей и убедившись, что они крепко спят, покинули апартаменты и вызвали такси, которое вскоре, благодаря пустым в связи с темным временем суток дорогам, высадило нас за сто метров от имения Павлецкого. По дороге я успела написать Сашке, чтобы выяснить, точно ли они все уехали и точно ли бабка осталась в доме одна. Он подтвердил, что все подружки испарились еще в районе девяти вечера, и они уходили последними, уложив старуху спать.
– Ржание коня, – говорила я шепотом, пока мы продвигались к калитке в потемках, пригибаясь и натянув до подбородка капюшон от худи. У Эллы он был серого цвета (единственная неяркая вещь в ее гардеробе), а у меня черного. – Ты помнишь? Тони сказал, что ты читала весь журнал Павлецкого, когда его нашли!
– Да, читала сразу, да еще и отсканированную версию скопировала себе из компа Макарова. Я тоже заметила скрип двери в бане, но он нас с Антоном ни к чему не привел. Нужен был свежий взгляд.
Я думала долго, мы даже успели проникнуть на территорию и продвигались к бане почти на корточках, прячась за кустами. Наконец воскликнула полушепотом:
– То есть Антон специально заманил меня в баню? Проверял, пойму ли я?
– Да, только тише говори… Он сам выбил этот объект для генуборки, сам записал вас обоих, но тебе сказал, якобы бабка просила. Мы надеялись, что ты, отличница долбаная, разберешься с этим.
– А, ну я и разобралась! Спасибо, что верили в меня.
– А где ж ты разобралась? – спросила Элла, когда мы уже подошли к дверям бани.
– Увидишь.
И я медленно, боясь спровоцировать скрип, открыла дверь. Она все-таки издала протяжное ржание, но тихо, будто это был маленький пони, который пасся к тому же где-то очень далеко от дома.