Загадка иммунитета. Механизм развития аутоиммунных заболеваний и доступные способы остановить этот п
– Вы также сможете изучить роль гормонов в развитии волчанки, – сказал он в последней попытке пойти мне навстречу.
Ответ «нет» означал бы отказ от гарантированной карьеры. Я уже говорила с Робином о том, что буду делать, если окажусь в такой ситуации, движимая личными мотивами. Если любой ценой не завершу исследование, которое так долго планировала, я так и не узнаю того, что произошло с мамой. Вероятно, у меня на лице все было написано. Я не собиралась отказываться от своей мечты.
– Неужели дело только в науке? Разве вам не важен успех? – выпалил он.
Я не ответила.
Разумеется, я знала, что исследователям часто приходится делать стратегический выбор, чтобы добиться успеха в конкурентной борьбе за исследования и финансирование. Однако мне не нравился этот аспект академической жизни.
Начав погружаться в вопросы о ревматоидном артрите, на которые ответов еще не найдено, я снова почувствовала себя ребенком. Не было ни предубеждений, ни мнения, которое требовалось отстаивать, ни исследовательских грантов, которые нужно было получить, соревнуясь с другими. Если тобой движут только успех и деньги, забываешь о творчестве. Если боишься неудачи, делаешь то же, что все остальные, и оказываешься в смирительной рубашке. Мне нравилась моя детская свобода, когда можно просто следовать любопытству.
МАЛЕНЬКИЕ ДЕТИ НЕ БОЯТСЯ ОПОЗОРИТЬСЯ. ТОЛЬКО С ВОЗРАСТОМ МЫ НАЧИНАЕМ СТЫДИТЬСЯ СВОИХ ОШИБОК.
Профессора, вероятно, огорчило мое упорство. С наилучшими намерениями он попытался отговорить меня от сольного проекта, который, по его мнению, я не могла завершить. Предприняв неудачную попытку спасения, профессор все же не отказался от меня. Ему было бы проще пожелать мне удачи и выставить из кабинета, но вместо этого он проявил великодушие и пообещал поддержку. Это был мой билет в мир профессиональных исследований. Теперь дело было за мной.
Я вышла на улицу и пересекла площадь, окруженную светлыми кирпичными зданиями больницы. Шум машин заглушал приглушенные разговоры тех, кто вышел подышать свежим воздухом. Я неуверенно пошла по вымощенной дороге на высоких каблуках.
Я не ждала успеха. Вероятность того, что ничего не добьюсь, была очень велика. Выйдя из кабинета профессора, я поняла, что это может быть самое дорогостоящее «нет» в моей жизни. Я взглянула на голубей, которые, испугавшись машины, взлетели с площади.
Теперь моей единственной надеждой была маленькая больница в Шиене, расположенная поблизости от нашего нового дома. Возможно, там примут молодого исследователя с бесстыдством любопытного ребенка?
Второй дом
Я привезла дочь в детский сад и спросила воспитательницу, где находится больница Бетаниен, искренне надеясь, что руководство больницы даст мне возможность завершить свой исследовательский проект.
– Когда доедете до церкви, поверните налево, – с улыбкой сказала воспитательница. – Вы увидите указатель.
«Что ж, это совсем не похоже на Ливерпуль», – подумала я. Я привыкла ездить по трехполосным дорогам с односторонним движением. Четырехэтажное здание больницы из белого кирпича возвышалось над частными домиками. Человеку, привыкшему ориентироваться в большом британском городе и бегать по длиннющим больничным коридорам, больница Бетаниен действительно кажется другим миром. Над коричневой входной дверью была непримечательная табличка, которая дала понять, что я приехала в нужное место. В этой маленькой больнице работало меньше 150 человек, и новые соискатели не были там повседневным явлением.
Сначала я встретилась с заведующим ревматологическим отделением, и мы обсудили мой проект.
– Идемте, я представлю вас руководителю госпиталя, – неожиданно сказал он и стал спускаться по лестнице. Его кабинет был прямо у входа в больницу.
– Добро пожаловать, – сказал глава госпиталя, оторвавшись от документов, разложенных на столе. Он поправил очки и встал. – Выходит, вы наш новый исследователь? – сказал он с улыбкой и с любопытством посмотрел на меня.
– Да, я на это надеюсь, – сказала я, смущаясь от повышенного внимания.
– Что ж, мы предоставим все необходимое, а затем вы сразу можете приступить к работе, – сказал он.
Мне дали полную свободу, что устроило меня как нельзя лучше. На следующие несколько лет больница стала моим вторым домом.
Я с головой погрузилась в работу в новом городе, время от времени теряясь из-за культурных различий. Предпочтительный способ привлечь внимание незнакомца в Норвегии – обращение «Эй, вы!». Хотя в норвежском языке есть слово «пожалуйста», я практически никогда его не слышала. Меня, как британку, это смущало, и я скучала по саркастическому юмору и изысканной вежливости. Но, привыкнув к прямой манере общения норвежцев, я полюбила ее и забыла о снобизме. Когда я забирала дочь из детского сада, другие дети забрасывали меня личными вопросами. На это способны лишь любопытные малыши. В Великобритании взрослые обычно пресекают подобные «невежливые» вопросы, но в Норвегии они никого не смущали. Вскоре я научилась ценить то, что здесь детям позволяют не сдерживать свое любопытство.
В АНГЛИИ Я БЫЛА АМБИЦИОЗНОЙ, В НОРВЕГИИ ЖЕ КОЛЛЕГИ СЧИТАЛИ, ЧТО БОЛЬШЕГО, ЧЕМ РАБОТА В ПЕРИФЕРИЙНОЙ БОЛЬНИЦЕ, Я БЫЛА НЕ ДОСТОЙНА.
Будучи британкой, я умела пространно говорить о погоде, но заметила, что во время обеденного перерыва коллеги любят болтать о хижинах, домах, машинах и лодках. Мне было сложно поддержать разговор из-за отсутствия опыта, и я не представляла, что значит владеть хижиной. Зачем кому-то жить без электричества, водопровода и нормального туалета несколько дней подряд? Проведя несколько летних отпусков в хижине, я поняла, как важно умиротворение, которое ты обретаешь, отказавшись от атрибутов современной жизни. Однако в начале моей жизни в Норвегии я не могла влиться в среду из-за всех этих культурных различий. У меня даже возникли проблемы с дресс-кодом: потребовалось несколько лет, чтобы научиться комфортно чувствовать себя в джинсах и свитерах на работе. Я поняла, что мне придется преодолеть множество препятствий.
Я всю жизнь была аутсайдером, но здесь социальные нормы были другими. В Англии я была амбициозной, что никогда не удивляло коллег. Амбиции приветствовались. Познакомившись с исследователями из Осло, я заметила, что некоторые из них, мягко говоря, приуменьшали значимость моего проекта. Мои столичные коллеги считали, что я оказалась в периферийной неуниверситетской больнице, потому что большего была не достойна.
Я была молодой и неизвестной, поэтому следовало ожидать, что некоторые люди будут пожимать плечами или закатывать глаза при виде меня, и все же это задевало. Не облегчал задачу и тот факт, что мне пришлось совершить долгий подъем в гору, прежде чем полноценно приступить к исследованию.
* * *Мне требовались средства на проведение исследования, и я подавала заявку за заявкой. Я получила десять тысяч крон (около тысячи долларов США) от одного фонда и еще десять тысяч от другого, но этого было слишком мало, чтобы покрыть затраты. Медицинские исследования требуют колоссальных средств, а аутоиммунные заболевания, к сожалению, не были в приоритете у фондов. В США более 20 миллионов людей живут с аутоиммунными заболеваниями (для сравнения, 15 миллионов человек имеют диагноз «рак»). Тем не менее на исследования рака выделили в десять раз больше государственных средств, чем на изучение аутоиммунных заболеваний. Та же картина наблюдается во многих других странах.
Отхватить кусок пирога финансирования сложно даже заслуженным ученым. Для молодого же и неизвестного получить деньги – все равно что в первый день учебы ворваться в операционную и потребовать скальпель.
Я понимала, что моя мечта может быть разбита вдребезги еще до того, как получится приступить к ее осуществлению, и знала, что без финансирования ничего не смогу сделать. Мне приходил отказ за отказом. Я даже связалась с фармацевтическими компаниями, продававшими гормональные препараты, но все они ответили отрицательно. У меня снова появились сомнения. Казалось, кто-то пытается сказать, что у меня ничего не получится и нужно забыть об этом.