Адмирал: Сашка. Братишка. Адмирал

– Я понимаю, песня не сказать, что хорошая. Но жизненная. Я ведь, что вижу, то и пою. И раз выдалась мне такая минутка, хотелось бы обратиться к нашим военным медикам, к врачам, а особенно хирургам. Возможно, в этой беде помогут те, кто стоит над ними и командует. Тот боец, который пришёл в свой дом, и оказалось, что он чужой, описал, как лишился руки, пока мы с ним на телеге уезжали в наши тылы. Получил ранение, через некоторое время медсанбат, на операционный стол, и там хирург, несмотря на то, что ранение было не таким уж и серьёзным, операционная сестра на это указала, мотивируя тем, что он просто устал, отпилил ему руку и отправил в палату. Этот случай да, жестокий, но только в том госпитале, где лежал этот раненый боец, подобных сотни.
Услышьте меня, прекратите эту бессмысленную бесчеловечную ампутацию, можно спасти конечность, спасите, иначе уже через пару лет наши города заполнят толпы военных инвалидов. Как вы им в глаза смотреть будете? Может, те, кто может раздавать приказы, пусть отдаст такой приказ, чтобы запретить это дело и спасать конечности во что бы то ни стало. По этой теме у меня тоже есть песня, даже не песня, скорее зарисовка, крик души, но она есть, и я её исполню.
Сейчас песни Высоцкого были в самую тему, вот я их и вспоминал. Жёстко ударив по струнам, я заиграл и запел:
 
 
Жил я с матерью и батей
 
На Арбате, – век бы так.
 
А теперь я в медсанбате
 
На кровати, весь в бинтах.
 
 
 
Что нам слава, что нам Клава —
 
Медсестра и белый свет!
 
Помер тот сосед, что справа,
 
Тот, что слева – ещё нет.
 
 
 
И однажды, – как в угаре, —
 
Тот сосед, что слева, мне
 
Вдруг сказал: – Послушай, парень,
 
У тебя ноги-то нет.
 
 
 
<…>
 
 
 
Ну а тот, который слева,
 
Всё смеялся, всё шутил.
 
Даже ночью он всё бредил —
 
Всё про ногу говорил,
 
 
 
Издевался: мол, не встанешь!
 
Не увидишь, мол, жены!
 
Поглядел бы ты, товарищ,
 
На себя со стороны.
 
 
 
<…>
 
 
 
Умолял сестричку Клаву
 
Показать, какой я стал.
 
Был бы жив сосед, что справа, —
 
Он бы правду мне сказал…
 
 
Выждав секунды три, после того как песня смолкла, я продолжил. Минутная стрелка на моих наручных часах продолжала свой бег, и не хотелось бы терять такое драгоценное время. Если я хотел провести запоминающуюся передачу, как это было в первый раз, в чём признался главный редактор перед эфиром, то стоит поторопиться. Оказалось, бум действительно был такой, что эфир выстрелил как из пушки. Но при этом и патриотический подъём резко возрос. Он и так был на огромной высоте, а сейчас зашкаливал. Да много там чего было после того моего эфира, всего и не перечислишь. Например, я выдал информацию о военнопленных, то, что я озвучил, что наших взяли в плен в огромных количествах, вызвало шок у слушателей, об этом никто не знал. Но как оказалось, власть предержащие немного ошибались, это не вызвало панику, злее стали, да, пропало милосердие к противнику и перестали считать их братьями, это точно. В общем, вышло так, что мой тот эфир ещё больше сплотил народ, укрепил его. Видимо сейчас авторы идеи повторного эфира надеялись укрепить этот эффект. Тут ещё наверняка и Берия подсуетился, уверен, что и его уши тут торчат, не только Сталина. Он желает вывести меня на чистую воду, подтвердить свою уверенность, что те письма писал именно я. Вот этого мне не очень хотелось и, хотя я собирался, так сказать, взорвать этот эфир, всё же буду лавировать так, чтобы ни нашим, ни вашим.
 
Звучание струн моей гитары ещё не стихло, когда я продолжил выступление:
– Надо признаться, в этой истории я немного нагнетал атмосферу, объясняя причину ампутации. Когда мы на телеге ехали с тем бойцом, и я, выслушав его рассказ, обругал того хирурга, то он к моему удивлению встал на его защиту. Во время операции боец был в сознании и видел, что врач действительно шатается и едва стоит на ногах, вторые сутки не спал. Последний хирург в медсанбате, один убит был во время вражеского налёта, второй тяжело ранен, вот он и остался в одиночестве. Конечно, руку вылечить можно было бы, но тут встал очень непростой выбор. Если лечить руку, то это время, а в очереди ещё трое срочных раненых, которым также требуются операции. Этот красноармеец сделал тогда выбор, потерял руку, но и те раненые получили медицинскую помощь и выжили. Однако это лишь мелкий эпизод. Ампутаций, что проводят в госпиталях и медсанбатах, действительно просто нереально много, и это нужно прекратить. Я лично голосую – за. Товарищи, поддержите меня.
Диктор, на которого я посмотрел, кивнул, соглашаясь вступить в диспут, и сказал:
– Я так думаю, ответственные товарищи прислушаются к словам Александра, убедятся, что всё действительно так и запретят ставить на поток подобное дело.
В это время подошедшая молоденькая сотрудница радио положила передо мной листок. Быстро пробежавшись по нему, я кивнул, соглашаясь, и его отнесли диктору, который как раз закончил говорить. Он тоже пробежался по листку и продолжил вести эфир.
– Александр, до нашей студии только что дозвонились два наших слушателя, которые задали некоторые вопросы. Если ты не против, я их зачитаю.
– Я не против.
– Хорошо. Звонила женщина из подмосковного города Серпухова. Она интересуется, что дальше стало с тем бойцом, которого так подло предала жена. А также старший политрук Зощенко, который находится на излечении в одном из военных госпиталей Москвы. Он слушал твой рассказ о том, что случилось у деревни Васильевка, и смог, добравшись до кабинета главврача, дозвонится до нас. Он сообщил, что ты рассказал не всё. Он был там, более того, его гнали к тому же карьеру, как и Катю. Он был среди тех, кто спасся. Если ты не против, я опишу его историю. Зощенко попал в плен в бессознательном состоянии с осколочными ранениями спины и шеи. Смог не погибнуть в лагере и был включён в колонну. Его спасли, как и других, и он присоединился к отряду майора Лапотникова, присутствовал при допросе унтера. Потом всё было действительно, как ты и рассказывал. Повторно политрука ранили, когда был прорыв через линию фронта, он получил тяжёлые ранения, и его отправили в Москву, лечиться.
Слушая, я кивал, задумчиво поглядывая на диктора и вспоминая ту встречу с Катей у рынка. А ведь она действительно была, и я практически слово в слово описал всё, что она мне в таких подробностях рассказала. Но как оказалось, в Москве был ещё один свидетель, и тот указал мне на небольшие недочёты в рассказе. Этого я, конечно, не ожидал. Так что когда диктор замолчал, вопросительно посмотрев на меня, я согласно кивнул, отвечая:
– Да, я действительно рассказал не всё, добавил бы, что скорее сократил рассказ, чтобы совсем не травмировать психику слушателей. Но раз мне указали на эти недочёты, я опишу, что именно не рассказывал. В действительности котлованы находились от опушки в полутора километрах, и отряд майора просто физически с такого состояния не мог ликвидировать предателей. Однако в ту сторону вёл овраг, вот по нему бойцы по-пластунски, чтобы не обнаружить себя, овраг был мелкий, по пояс, поползли к противнику. Как выяснилось, немцы о нём тоже знали и заминировали его. К счастью, среди окруженцев были два сапера, и они сняли эти мины, что позволило отряду двинуться дальше. Вот и суть моего сокращения, что пока бойцы ползли и снимали мины, что тоже заняло достаточно много времени, немцы привели ещё одну колонну и успели её расстрелять. Вот следующую колонну, где была Катя и, по-видимому, тот самый старший политрук, бойцы, успевшие занять позиции, и спасли. Наступающий вечер позволил им уйти от погони. Вот я и вся неточность. Уж извините. Постараюсь больше подобного не допускать. А по поводу того бойца по первому вопросу, его, кстати, звали Зосим, Зосим Андреев, то он с нами проехал почти сто километров, и мы высадили его у одной из деревень где почти не осталось мужчин, ушедших на фронт. Он согласился стать председателем колхоза и поселился у вдовствующей солдатки. К сожалению, задерживаться мы не могли и ехали оттуда вскоре. Но насколько я в курсе, немцев остановили в сорока километрах от той деревни и фронт пока стоит. Это всё, что я могу сказать, мне неизвестно, что сейчас с ним, жив ли он.