Адмирал: Сашка. Братишка. Адмирал
Орденоносец. Он был ранен во Франции под конец войны и был списан в охранные дивизии, там службу вести мог, хромал. Так вот, наблюдатель-немец одной такой зондеркоманды слег в госпиталь, банальный аппендицит. Вот и попросили прислать из комендатуры офицера, чтобы тот контролировал этих нелюдей, а без жесткого контроля они работать не могли. Комендант отправил брата летуна, и тот поехал. Он вместе с зондеркомнадой посетил за два дня три деревни, как и любой немец, а они все педанты, выполнил приказ до конца, отправил рапорт в соответствующую службу, там уже замена прибыла. Потом лейтенант написал брату на нескольких листках все, что он видел, отправил письмо попутным транспортом и, хапнув стакан водки, вставил ствол пистолет в рот и спустил курок. Жить с тем, что он видел, он просто не мог. В какой-то мере порядочным человеком оказался. Причем его брат, этот самый летчик, назвал его дураком. Сам он фанатиком был и считал, что уничтожение население это правильное решение. Поддерживал его. Сказать, что я был зол, это ничего не сказать. Но сдерживал себя. Причем видя мое состояние, немец ехидным тоном рассказал еще одну историю. Он ее услышал от командира полка, который сам был свидетелем этого. Начну с того, что в плен немцы взяли наших бойцов и командиров три миллиона. Вдумайтесь только, за первый месяц войны три миллиона. Но рассчитаны припасы были на полмиллиона пленных. Кормить их нечем, и это факт. Тогда сверху спустили приказ. Уменьшить количество военнопленных до этих самых полумиллиона. Причем в плен были взяты не только военные, но множество гражданских. Это их также касалось. И вот с июля наших людей начали уничтожать в лагерях. Делали это по-разному, в некоторых морили голодом и искусственно инфицировали тифом, умирали там огромными количествами, хоронить не успевали. В других лагерях работали по-своему. Да что работали, и сейчас работают. На территории Польши есть несколько лагерей, там поляки сами все делают. Работают они так. Загоняют людей в тесное бетонированное помещение, железную дверь закрывают, потом шипение газа и люди умирают. Дальше действуют так, осматривают тела, у кого золотые зубы, выбивают, бреют головы, волосы на парики или еще какое производство, одежду складывают отдельно, все пригодится. Тела свозят к многочисленных печам и сжигают. Там все вокруг в человеческом пепле. В одном таком лагере уничтожается по четыреста человек в сутки. Постарайтесь осознать такие цифры, с учетом того, что только в Польше подобных лагерей пять и действуют они постоянно и с лета. Цифры жуткие. Поэтому если кто вздумает к немцам в плен, вспомните этот рассказ, все в нем правда, жуткая и реальная правда. А комполка рассказал схожую историю. Она касалась того, что я рассказал. Перед уничтожением людей они проходят медкомиссию, и немецкие врачи осматривают пленных, решая, что пригодится в них. Откачивали кровь для своих раненых, кожу срезали для тех немецких солдат, у кого были ожоги.
Работали и сейчас работают. Здоровых в лаборатории на эксперименты, добровольно или нет, их не интересовало. Комполка пришел к своей жене на работу, он был в отпуске, она как раз врачом была в одном из концлагерей в Польше. Застал он такую картину, здоровый мужчина, весь в татуировках, стоял перед его женой обнаженным, по татуировкам моряк, а его жена задумчиво рассматривает. Тот, это видя, дама симпатичная, заулыбался, мускулами заиграл, а он был молод и мускулист, а муж спросил, чем русский моряк заинтересовал его жену. Та и ответила, как бы она хотела сумочку с такими татуировками. Его жена написала рапорт наверх, начальству. Создали команду, и врачи теперь осматривали кожу пленных. Некоторых уводили в сторону, с них снимали кожу, и кожевники подготавливали для применения, пошива галантереи. Я убивал немцев, у меня есть трофеи с их тел и были там одни часы. Я долго не мог понять, что за кожа у браслета, и после этой истории, когда мы доехали до Старой Руссы, зашел к одному старичку, он пошивом занимался, седла делал. Тот долго смотрел браслет, даже капнул на него какой-то кислотой, и, задумчиво посмотрев на меня, сказал, что он не уверен, но похоже, кожа человечья. Часы я сразу выкинул и потом долго мыл руки. Меня до сих пор передергивает, когда вспомню, что держал их в руках. Вот такая история. Немца я вывел на дорогу, мы обошли роту стрелков, что его искали. Причем вел так, чтобы мы не попались на глаза другим военным. Там на дороге, выстрелив из винтовки вверх, привлекая внимание, я указал на немца и сообщил, что это он с товарищами их расстреливал. Потом начал рассказывать, что услышал от него. Не успел, первые фразы только сказал, когда вдруг толпа беженцев нахлынула на немца и почти сразу отхлынула. Там, где он стоял, осталось кровавое пятно. Обезумевшие от горя люди, потерявшие своих близких, просто порвали его голыми руками.
Те, кто позади стоял, тянулись, чтобы хотя бы ногтями вцепиться, зубами, но дотянуться. Там дальше пограничники прибыли, я с ними на этой дороге уже встречался, знали они меня, банду побил, что беженцев грабила, вот и попытался утечь. Ага, наивный, быстро отловили, уйдешь от них, как же. В общем, опросили и отпустили. Я неплохой фотограф и «лейка» была со мной, я ее не сдал. Сейчас поймете почему. Прямо там я фотографировал это побоище. Чтобы в кадр попали дым над лесом от сбитого истребителя или горящий ЗиС с лежавшими рядом с ними героями. Я снимал горе людей, искреннее и непритворное. Если кто из Политуправления меня слушает, я прошу принять у меня фотоаппарат, вернуть его хозяевам, забрать снимки и сделать выставку, показывая зверство нацистов. Все, что я описал, на них есть. Я позже еще снимки делал, в планшете были запасные пленки, там очень много чего, пусть жители столицы и их гости увидят весь тот ужас, что творился на дороге. Это память, та самая память, которую терять нельзя. После этой истории, через пару дней мне встретилась колонна телег с ранеными. Я им играл, старался помочь, и был там молоденький младший политрук. Он все неверяще бормотал одни и те же слова. Он только недавно попал на фронт и сразу повел своих бойцов брататься с немцами. Он не понимал, почему удивленные их появлением немцы не бросились к ним с объятиями и сразу открыли огонь. Горько было его слушать, особенно после того, что я слышал ранее от немецкого летчика. Война какой уже месяц идет, а такие политруки до сих пор немцев братьями считают. Они враги, хуже врагов. Пользуясь возможностью, я продекламирую стихи как раз на эту тему:
Если дорог тебе твой дом,Где ты русским выкормлен был,Под бревенчатым потолком,Где ты, в люльке качаясь, плыл;<…>Если мать тебе дорога —Тебя выкормившая грудь,Где давно уже нет молока,Только можно щекой прильнуть;Если вынести нету сил,Чтоб немец, к ней постоем став,По щекам морщинистым бил,Косы на руку намотав…Так хотел он, его вина, —Пусть горит его дом, а не твой,И пускай не твоя жена,А его пусть будет вдовой.Пусть исплачется не твоя,А его родившая мать,Не твоя, а его семьяПонапрасну пусть будет ждать.Так убей же хоть одного!Так убей же его скорей!Сколько раз увидишь его,Столько раз его и убей! [1]