Двадцать два несчастья (СИ)

— Все будет хорошо, — сказал я тихо, только для нее. — Просто следуйте за мной.
Она кивнула, и я сделал первый разрез.
Время исчезло в моем восприятии, а операционная превратилась в отдельную вселенную, где существовали только яркий свет ламп, холодный блеск инструментов и мерный писк мониторов. Запах антисептиков смешивался с металлическим привкусом адреналина. Где-то на краю сознания я регистрировал тихое шипение аппарата ИВЛ, ровное дыхание Дианы рядом, напряженное молчание ассистентов.
  
Я работал в странном состоянии — полностью сконцентрированный и в то же время отстраненный, как будто наблюдал за собой со стороны. Внутри разворачивался какой-то диалог: одна часть меня контролировала каждое движение, вторая словно шептала подсказки, третья отслеживала показатели мониторов и реакции пациентки. Мои руки, казалось, двигались сами по себе, потому что разум хранил последовательность действий до мельчайших деталей.
Когда я вскрыл черепную коробку, взгляду открылась напряженная твердая мозговая оболочка, почти черная от скопившейся под ней крови. Я аккуратно надрезал ее, и темная жидкость хлынула наружу.
— Отсос, — скомандовал я, и Диана молниеносно подала нужный инструмент.
Мы работали как единый механизм. Она предугадывала мои следующие движения, подавая нужные инструменты иногда даже раньше, чем я просил. Слышно было, как за моей спиной Харитонов что-то недовольно бормотал, но его голос казался таким далеким и незначительным.
Самый критический момент наступил, когда я начал извлекать костные фрагменты, вдавленные в мозговую ткань. Малейшая ошибка могла привести к катастрофе — повреждению сосудов, кровоизлиянию, необратимой травме мозга.
— Стоп, — прошипел я сам себе, заметив кое-что неладное.
— Что? — спросила Диана.
Мое зрение сначала затуманилось, потом раздвоилось, как 3D-фильм без очков. Боясь ошибиться, я остановился. Руки замерли. Не понимая, что со мной происходит, я закрыл глаза и увидел трехмерную проекцию мозга Лейлы со всеми сосудами, нервными путями и, что самое важное, с четко выделенным оптимальным маршрутом для удаления каждого костного фрагмента.
Я и сам подозревал, что риск повреждения кортикальных вен слишком высок, но только сейчас выявил наилучший вектор извлечения: двадцать семь градусов латерально. Надеюсь, видение мозга не глюк.
Медленно, миллиметр за миллиметром, я извлек самый опасный фрагмент точно под выбранным углом. На миг мне показалось, что я вижу пульсацию артерии буквально в волоске от инструмента.
Постепенно я удалил все фрагменты, эвакуировал гематому и установил дренаж. Напряжение в операционной постепенно спадало, когда показатели на мониторах стали приходить в норму.
— Давление стабилизируется, — доложила анестезиолог.
— Зрачки равные, реагируют на свет, — добавил ассистент.
Я начал закрывать операционное поле. Мои движения были такими же точными и выверенными, как и в начале. И только когда последний шов был наложен, я позволил себе выдохнуть.
— Операция завершена, — объявил я, снимая окровавленные перчатки. — Перевести в реанимацию, непрерывный контроль внутричерепного давления, полный неврологический мониторинг. Антибиотики и столбнячная профилактика, как обычно.
Сняв маску, я встретился взглядом с Дианой. Ее глаза сияли каким-то новым светом — восхищением, удивлением и чем-то еще, что я не мог расшифровать.
За моей спиной послышался сдавленный выдох. Анестезиолог откинулась на спинку стула, закрывая лицо руками. Один из ассистентов смотрел на меня так, словно увидел привидение.
— Где вы этому научились? — спросила Диана тихо, когда основная часть команды начала расходиться.
— Долгая история, — ответил я, чувствуя, как волнами накатывает усталость.
Только сейчас я осознал, что провел почти четыре часа в одной позе, не разгибаясь — невыносимая нагрузка для этого тела. Спина ныла, плечи горели, пальцы свело от постоянного напряжения. Во рту пересохло. В висках пульсировала тупая боль. Но одновременно где-то глубоко внутри поднималась мощная волна тихого торжества — я это сделал. Вопреки всему, вопреки сомнениям и страхам, я спас человеческую жизнь.
У входа в отделение нас ждал бледный Рубинштейн. Он внимательно выслушал мой отчет, не перебивая.
— Значит, сейчас все зависит от того, как она перенесет ближайшие сутки? — уточнил он, и голос его звучал как-то не так.
— Да, но худшее позади, — сказал я. — Если не будет осложнений, прогноз благоприятный.
Рубинштейн задумчиво кивнул и прищурился.
— Вы удивили меня, Сергей Николаевич. Особенно учитывая вашу… репутацию. Добрые люди уже ввели меня в курс дела.
На мгновение мне показалось, что я уловил в его взгляде какое-то особое понимание, уважение ко мне. Но следующие его слова развеяли эту иллюзию.
— Скажите, доктор, — голос его стал холоднее льда, — когда именно вы протрезвели? Вчера? Позавчера?
Я застыл. Кровь отхлынула от лица.
— Что вы имеете в виду?
— Не притворяйтесь. — Рубинштейн сделал шаг ближе, и я почувствовал исходящую от него угрозу. — Мне только что доложили о вашем состоянии. Пьяница, который неделю как вышел из запоя. Человек, которого хотели уволить из-за алкоголизма.
Он говорил тихо, почти шепотом, но каждое слово било как пощечина.
— И этот человек решил поэкспериментировать на дочери Ильнура Хусаинова? Поставить под угрозу жизнь девушки, чтобы реабилитироваться после пьянки?
— Нет, я…
— Молчать! — жестко рубанул он. — Думал, никто не узнает? Что можно обмануть всех и сойти за героя? Ты, говнюк, поставил жизнь Лейлы на кон, зная, что твои руки дрожат от похмелья! И главное — я тебе поверил и согласился с твоим вариантом! Ты чуть меня не подставил!
Я хотел возразить, объяснить, что операция прошла идеально, что я спас девушку, но Рубинштейн продолжал:
— Тебе повезло, скотина! Чертовски повезло, что она жива. Но не думай, что это останется безнаказанным. — Он достал телефон. — Тебя не просто уволят, тебя привлекут к уголовной ответственности за преступную халатность. Раскатают в блин! Три летальных исхода на твоей совести! А если с Лейлой что-то случится?
— Но операция прошла успешно…
— По чистой случайности! — взорвался он. — Ты хоть осознаешь, что мог убить ее? Что твои трясущиеся от алкоголя руки держали скальпель над мозгом невинной девушки?
Рубинштейн подошел вплотную, так что я чувствовал его дыхание.
— Знаешь, что мне сказал Харитонов? Что ты уже неоднократно оперировал в неадекватном состоянии. Что больница покрывала твои «подвиги».
— Да не был я пьян…
— Ложь! — рубанул Рубинштейн. — Сегодня утром твои же коллеги отметили запах алкоголя! От тебя несло перегаром!
Это было неправдой, но как я мог это доказать? Кто поверит бывшему алкоголику против свидетелей и влиятельного адвоката?
— Я дам тебе сутки, — прошипел Рубинштейн. — Если с Лейлой что-то случится, если будут малейшие осложнения — ты пожалеешь, что родился. А если она выздоровеет… — он холодно усмехнулся, — это тоже не спасет тебя от последствий, мразь! Таких сволочей нужно давить!
Он направился к выходу, но у двери обернулся.
— И не надейтесь на заступничество Мельника. Харитонов уже все объяснил главврачу, и тот поручил готовить документы!
Дверь хлопнула, оставив меня наедине с горечью несправедливости. Насколько неудачлив Серега, что даже спасенная жизнь дочери самого влиятельного человека Казани обернулась проклятием?
Когда Рубинштейн ушел, я обессиленно прислонился к стене, чувствуя, как адреналин покидает тело. Мышцы ныли, в висках пульсировала боль, а руки мелко дрожали от напряжения.
    
Глава 8
 
Я сидел на краю больничной койки в ординаторской, безучастно глядя в стену перед собой. Выматывающая многочасовая операция закончилась успешно, но теперь каждая мышца гудела от перенапряжения, а голова казалась пустой и звенящей. Хирургический адреналин схлынул, оставив после себя только изнуряющую усталость. И смутную тревогу из-за слов Рубинштейна.