Инженер Петра Великого 5 (СИ)

Гнетущая атмосфера в конторе требовала немедленного действия. Отчаяние — непродуктивная эмоция, и время для него прошло еще утром. Требовалось простое, грубое решение. И, кажется, у меня есть идея.
— Мы не сможем переучить всех мастеров в стране за один год и не заставим их полюбить точность, — я прошелся по комнате. — Однако мы можем дать им в руки то, с чем не поспоришь, что не обманешь, сославшись на «особый глаз» или «верную руку». Наша первая цель — не армия. Мы начнем с тех, кто контролирует качество ее оружия, — с военных приемщиков.
  
Остановившись у стола, я обвел их взглядом.
— У нас будет новый проект. Назовем его «Калибр». Цель — создание единой системы контроля качества для всей военной промышленности. Пока я буду возиться с технической частью, на вас, Леонтий Филиппович, ляжет задача разработать «Устав военной приемки» — подробнейшую инструкцию для будущих контролеров, с таблицами допусков и системой штрафов за брак. А вы, капитан, — я повернулся к Глебову, — начните подбирать из своих людей первый десяток. Нужны офицеры с несгибаемой честностью и въедливым, дотошным характером. Их мы и будем обучать.
Чтобы объяснить, чего я хочу, я взял со стола два бракованных оружейных замка, привезенных из Тулы.
— В чем разница, капитан? — спросил я.
— Да вроде одинаковые, — пожал тот плечами, повертев их в руках.
Тогда я достал из своего сундука шведский кронциркуль, мой личный эталон.
— А теперь смотрите. — Я замерил детали. — У этого штифт на три сотых дюйма толще, а у этого паз на пять сотых уже.
На нониусной шкале отчетливо виднелись цифры. Глебов нахмурился, а потом его взгляд прояснился. Он, кажется, впервые увидел причину будущих потерь в своем полку.
— Помимо этого, — я взял со стола два небольших стальных бруска, которые мы использовали для отладки наших станков, — нам нужны будут вот такие штуки. Сотни. Для каждого калибра пушек, для каждой детали замка. Это — калибр-скоба. А это — калибр-пробка. Принцип простой. Ваш приемщик приходит на завод, берет ядро, сует его в скобу. Проходит — годно. Застревает или болтается — в переплавку. Никаких споров, никаких «на глазок». Есть только «да» или «нет».
Глебов оживился. Эта простая, армейская логика была ему понятна и близка, он представил своих офицеров, вооруженных таким неоспоримым аргументом.
— Добрая мысль, Петр Алексеич! С таким и не поспоришь!
— Только вот чтобы такую скобу сделать, да чтобы она была точнее самого ядра… — вставил Магницкий, всегда возвращающий нас на землю. — Нужен станок, превосходящий все, что у нас есть.
Он был прав. Мы уперлись в главный технологический барьер — невозможно создать точный измерительный инструмент на неточном оборудовании. Замкнутый круг. Разорвать его предстояло мне, раз уж мой главный гений-механик сейчас решал проблемы государственного масштаба на Урале.
После этого разговора я все время проводил в непрерывной борьбе с металлом. Я практически поселился в мехцехе, свалив все административные дела на Магницкого, и моей правой рукой стал Федька. Мы не стали создавать станок с нуля, а взялись доводить до ума лучший имеющийся экземпляр (Брюс в свое время присылал образцы заграничных устаревших станков для изучения, да и своих игнатовских образцов хватало), чтобы выжать из него все возможное и даже немного больше.
Первым делом мы взялись за главную болезнь — вибрацию, врага точности. Английская станина, сделанная из дерева и усиленная железными скобами, была слишком легкой.
— В переплавку! — безжалостно приказал я. — Все, кроме направляющих.
В нашей литейке по моим эскизам отлили новую станину. Цельнолитую, из чугуна. Массивную, втрое тяжелее прежней, с толстыми, ребристыми ногами, которые должны были намертво врасти в земляной пол цеха. Ее задача была проста: своей массой, своей инертностью гасить любую дрожь, поглощать ее, не давая дойти до заготовки.
Однако главный бой развернулся за суппорт. Примитивный механизм, что мы сладили почти год назад, годился для грубых работ, но для микронной точности был бесполезен. Запершись в своей конторке при цехе, я несколько ночей напролет корпел над чертежами, вытаскивая из памяти все, чему меня учили на парах по теории машин и механизмов. На бумаге рождался принципиально новый узел, аналогов которому в этом мире еще не было, — дифференциальный механизм с микрометрической подачей.
Идея была проста для меня, однако казалась магией для Федьки.
— Представь, — объяснял я ему, водя грифелем по бумаге, — что один оборот главного винта двигает суппорт на дюйм, а один поворот вот этой маленькой, градуированной рукоятки — всего на одну тысячную долю. Тебе не нужно будет полагаться на глазомер, а просто повернуть лимб на нужное количество делений. Точность перестанет быть искусством. Она станет математикой.
Неделя за неделей уходила на воплощение этой идеи. Мы испортили три заготовки для ходового винта, пока не подобрали правильный шаг трапецеидальной резьбы, которая бы сама тормозилась, убирая люфт. Федька, казалось, сросся со своим рабочим местом, он лично перетачивал резцы из нашей новой легированной стали, добиваясь нужной чистоты поверхности на шестернях дифференциала. Я ночами сидел над расчетами, пытаясь понять, почему механизм клинит после десятого оборота. Решение пришло случайно, когда я заметил, что из-за перегрева деформируется бронзовая втулка. Заменили на чугунную — и все пошло как по маслу. Мы боролись и с металлом, и с самими законами физики, пытаясь обмануть их на микроскопическом уровне.
К исходу месяца станок был готов. Он выглядел как приземистый, мощный зверь рядом с изящными и хлипкими собратьями. Я встал к нему сам. Рука легла на холодную, рифленую рукоятку микрометрической подачи. Легкий поворот. Резец, без малейшей дрожи, с тихим шелестом вгрызался в металл, снимая тончайшую, почти невесомую стружку, похожую на паутину. Я управлял процессом с точностью, о которой еще недавно нельзя было и мечтать.
Через час работы первая, эталонная калибр-скоба была готова. Я взял ее в руки — идеально гладкие, параллельные поверхности, выверенные до сотых долей дюйма. Подойдя к верстаку, где Федька, затаив дыхание, заканчивал работу над копией шведского кронциркуля, я понял, что у него тоже получилось. Я взял у него готовый инструмент и подошел к ящику с бракованными деталями тульских замков. Вставил первый попавшийся штифт в паз. Он вошел без малейшего люфта, как поршень в цилиндр. Затем проверил второй, третий. Все они были разные. Мой калибр бесстрастно отделил брак от нормы. Вот он, мой безмолвный судья. Инструмент, который будет говорить вместо меня на всех заводах будущей империи.
Пока я и Федька заканчивали отладку станка, Леонтий Филиппович развил бурную деятельность. Помимо составления «Устава», он руководил работой нашего небольшого конструкторского бюро. И вот, когда первая партия калибров была почти готова, он вошел ко мне в цех с таким лицом, будто только что пытался решить задачу о квадратуре круга и потерпел фиаско.
— Петр Алексеич, мы зашли в тупик, — без предисловий заявил он, разворачивая на ближайшем верстаке огромный лист бумаги, испещренный столбцами цифр и формул. — Капитан Глебов докладывает с полигона: наши новые, стандартные пушки показывают чудовищный перерасход пороха и ядер. Офицеры действуют по старинке, пристреливаясь. На поражение одной цели уходит десяток выстрелов, а то и больше. Вся наша точность литья идет прахом из-за неточной стрельбы.
На ватмане темнели углы, скорости, сопротивление воздуха, вес порохового заряда… Тысячи вычислений для каждого типа орудия. Честно говоря, я не совсем понял что от меня хочет математик.
  
— Капитан как-то обмолвился, и я считаю, что он прав, — вздохнул Магницкий. — нам нужна система точного огня. А для этого требуются полные баллистические таблицы. Чтобы любой артиллерийский офицер мог, зная дистанцию и угол возвышения, бить точно в цель, а не по воробьям. Однако объем вычислений… он чудовищен. Чтобы рассчитать одну-единственную траекторию, мои дьяки тратят целый день, скрипя перьями. Умножение, деление, извлечение корней, логарифмы… Они путаются, делают ошибки, приходится все перепроверять по три раза. Такими темпами мы эти таблицы и за десять лет не закончим.