Анатомия «кремлевского дела»
Этим Шарапова не ограничилась и, по требованию чекистов, продолжила нагнетать страсти, сообщая леденящие душу подробности:
Были еще разговоры, о которых я не показывала. В одном из них Н. А. Розенфельд спрашивала меня о действии различных ядов. Она интересовалась цианистым калием: как он действует, насколько он надежен, как быстро его действие, сколько нужно принять цианистого калия, чтоб была обеспечена смерть… Помню, что был разговор об отравляющих веществах. Н. А. Розенфельд завела со мной разговор о газовой войне, она интересовалась действием различных отравляющих веществ. Она не задавала мне прямых вопросов, но в течение всего разговора она интересовалась, как обстоит дело с газами и отравляющими веществами в СССР… Розенфельд интересовалась у меня литературой об отравляющих веществах [622].
У чекистов, наверное, мелькнула мысль: а не обвинить ли Розенфельд в попытке устроить массовое убийство советских граждан путем обстрела Московского Кремля снарядами с отравляющими веществами. Но выяснилось, что, хотя муж Шараповой и являлся специалистом по ПВО, Антонина Ивановна не смогла удовлетворить любопытство Розенфельд, так как соответствующими познаниями не обладала. Зато она заявила, что Нина Александровна просила ее достать яд, – правда, подробности этого разговора сообщить отказалась, ссылаясь на забывчивость. Возможно, она забыла и то, что яд у Розенфельд уже был: ведь она сама на прошлом допросе показывала о флакончике с сильнодействующим ядом, который продемонстрировала ей Розенфельд, сообщив, что этот яд получен от кого‐то из Лечсанупра Кремля и заготовлен для самоубийства “в случае опасности или большого горя”; впрочем, она и тогда “не вспомнила”, связан ли этот яд с подготовкой предполагаемого покушения на Сталина. Следователь Сидоров под руководством Люшкова и Кагана допытывался у Шараповой, не знаком ли ее муж с Розенфельд, но выяснилось, что если знакомство и было, то весьма поверхностное. Зато под конец допроса следователь сообщил, что в записной книжке Шараповой обнаружился записанный рукой мужа телефон некоего Жиромского. Хотя Шарапова ответила, что Жиромского знать не знает, его уже хорошо знали чекисты. О нем еще 10 февраля показывала Клавдия Синелобова; по ее словам, Жиромский был работником комендатуры Кремля и проживал в одной с Синелобовыми квартире. Его фамилия также встречалась в протоколах допроса И. Е. Павлова и М. К. Чернявского. Без сомнения, чекисты не могли не присмотреться к этому человеку попристальнее.
После окончания допроса следователи долго не вызывали Шарапову. Вспомнили о ней только в конце следствия, 26 апреля [623]. Сидоров вызвал ее, чтобы уточнить некоторые подробности, которые, впрочем, особого значения для выдуманного чекистами “дела” не имели. Шарапова подтвердила, что просьба Розенфельд достать ей яд не была связана с разговором о покушении на Сталина. Наличие телефона Розенфельд в записной книжке мужа (которую чекисты на всякий случай изъяли при обыске) Антонина Федоровна объяснила тем, что в бытность ее сотрудницей кремлевской библиотеки муж иногда, по ее просьбе, звонил Нине Александровне. Последний вопрос, который задал Сидоров, касался обстоятельств увольнения Шараповой из Кремля. Увольнение Шарапова связывала с травлей, которую развернули комсомольцы с примкнувшей к ним Людмилой Бурковой против “дворянок”. Поводом стала злосчастная статья в стенгазете под заголовком “Дворянское гнездо”. После появления этой статьи в 1930 году Шарапова сочла за благо подать заявление об уходе по собственному желанию. На прощание ответственный секретарь библиотеки Презент выдал ей удостоверение (очевидно, для прохода в Кремль), в котором имелась благоприятная “политическая характеристика”, хотя Шарапова, по ее словам, его об этом не просила и удостоверением в дальнейшем не пользовалась.
78
Двадцать первого марта замнаркома внутренних дел Агранов направил Сталину очередной пакет протоколов допросов с сопроводительной запиской, в которой сообщил о готовящихся арестах новых “подозреваемых” [624]. Ссылаясь на показания арестованной кремлевской телефонистки Марии Кочетовой от 20 марта [625], Агранов пообещал установить и арестовать названных ею односельчан-“кулаков” Дьячковых и Касаткиных, скрывающихся в Москве. 20‐летнюю Кочетову арестовали по показаниям уборщицы Авдеевой – та под давлением следователей охарактеризовала Марию как враждебно настроенную по отношению к советской власти и обвинила ее в клевете на Сталина. Мария когда‐то была членом ВЛКСМ, но ее из рядов исключили за то, что отказалась поехать по комсомольской путевке на учебу в Педтехникум, предпочтя голодной студенческой жизни должность швейцара в Кремле (на следствии она оправдывала свой поступок тем, что ей “не нравится педагогическая работа”). На допросе Мария заявила следователю Славатинскому, что на Сталина она не клеветала, а всего лишь говорила, будто он никуда не выходит, так как боится, что его убьют. Славатинский подробно допросил Кочетову о знакомых ей “раскулаченных кулаках”, вскрыв попутно изрядную меркантильность и расчетливость Марии – та, к примеру, не только предпочла сытую кремлевскую работу учебе, но и отшила своего жениха – 24‐летнего Федора Кузьмича Моисеева, работавшего в Кремле электромонтером. Познакомилась с ним Мария в конце 1932 года, а расстаться решила уже зимой 1933‐го – как только Федора уволили из Кремля за кулацкое происхождение. Расставание было жестким: напрасно Моисеев хорохорился и клялся Марии, что “имеет голову на плечах и не пропадет”, – получил он от расчетливой невесты решительный от ворот поворот. Уже после увольнения и расставания он как‐то раз навестил Марию в кремлевском общежитии (находившемся, конечно, вне территории Кремля) и пытался бить на жалость, рассказывая ей о том, как из‐за “кулацкого прошлого” не взяли его на службу в Красную армию, и утверждая, что “для него нет впереди ничего хорошего”. Но это еще больше укрепило Марию в правильности принятого ею решения. В порыве отчаяния Федор крикнул, что убьет Марию, но это была лишь пустая угроза, и больше она его не видела, зато теперь в отместку заявила следователю, что Моисеев еще в 1933 году говорил ей о том, будто “Сталин притесняет рабочих и крестьян”, и вообще “проявлял свое злобное настроение по отношению к Сталину”, утверждая, что тот “исказил учение Ленина”; вдобавок он якобы рассказал Марии “контрреволюционный анекдот о Сталине” [626].
Рассказала Мария следователю и о встреченных ею в Москве бывших односельчанах – семьях Дьячковых и Касаткиных. Один из Дьячковых, Алексей Петрович (1900 года рождения), на тот момент был уже арестован (в базе данных репрессированных значится дата ареста 22 февраля 1935 года). Второго – Ивана Андреевича, дядю Алексея (1885 года рождения), рабочего Тимирязевской сельхозакадемии, арестуют позже, 9 апреля. В Тимирязевской академии, по показаниям Марии Кочетовой, работал и отец Алексея, Петр Андреевич. Мария Кочетова была уверена, что Петр Андреевич скрылся от коллективизации, но в базе данных репрессированных имеются данные о его аресте в 1928 году и высылке на 3 года в Марийскую область. Возможно, Петр Андреевич ухитрился скрыться от ареста как раз в 1935 году, по крайней мере, данных о его аресте в этот период не имеется. Если Алексей Дьячков был действительно арестован еще 22 февраля, то можно констатировать, что в конце марта чекисты искусственно притянули его к “кремлевскому делу”, стремясь придать последнему поистине всеобъемлющий характер – ведь дело теперь объединяло все “враждебные” социальные группы – “кулаков”, белогвардейцев, “бывших людей”, золотую молодежь, оппозиционеров из высшей партноменклатуры… На допросе 20 марта Алексей Дьячков назвал следователю дюжину фамилий “кулаков”, сбежавших в Москву из деревни от голода, поведал об их настроениях: