Анатомия «кремлевского дела»
Из всего сказанного напрашивался вывод, что в Секретариате Президиума ЦИК вокруг Енукидзе сложилась довольно своеобразная обстановка, мало способствующая неустанной борьбе за победу коммунизма во всем мире. Сенсационность показаний бросалась в глаза, но нужно отдать должное следователю – выслушивая все эти байки, которые могли, конечно, заинтересовать его как обывателя, он все же оставался в рамках чекистской дисциплины и не упускал из вида главной цели. Не отвлекаясь на постороннее, он вновь потребовал от Раисы “данных об антисоветской деятельности и об антисоветских настроениях” ее сослуживцев. Но Раиса прекрасно поняла, что стоит ей хоть что‐нибудь показать о “контрреволюционных” разговорах, пусть даже инициированных другими, тут же обвинят в контрреволюционности и ее самое – хотя бы за то, что не донесла. Она вновь категорически отвергла свое участие в любых сомнительных разговорах и даже на всякий случай заявила, что не знает, были ли вообще такие разговоры. Тогда следователь попросил ее охарактеризовать Нину Розенфельд и зафиксировал в протоколе следующую фразу:
Н. А. Розенфельд очень нервная, издерганная и с повышенной возбудимостью. Она очень странный человек. Она озлобленный человек. У меня о ней такое впечатление, что вся ее жизнь замыкается в вопросе о сыне [482].
И опять Раиса отказалась отвечать на вопрос о “политическом лице” Нины Александровны, отговорившись тем, что редко с ней встречалась. На вопрос же о Мухановой ответила, что лично с ней не знакома и даже “не раскланивается”. Следователь не терял надежды подловить ее – он переключился на вопросы о знакомстве Раисы с иностранцами, но и Раиса бдительности не теряла и “категорически заявила”, что у нее “нет и никогда не было ни одного знакомого иностранца”. Тут же она вновь попыталась отвлечь внимание следователя от себя и переключить его на своих сослуживцев:
Полагаю, что источником распространения сплетен в Кремле, в частности об Енукидзе и о женщинах, которые его посещали на дому, является Егорова Шура. Егорова работает вместе с Розенфельд в библиотеке Кремля. Она живет в Кремле, так как ее муж – начальник школы ВЦИК. [Машинистка ЦИК Н. Н.] Воронецкая, посещавшая Енукидзе на дому, лично говорила мне о том, что в библиотеке Кремля и вообще среди сотрудников Кремля становится известным о том, кто посещает Енукидзе. По словам Воронецкой, это происходит вследствие того, что курсанты школы ВЦИК, стоящие на постах в вестибюле дома, где живет Енукидзе, Калинин и другие члены правительства, рассказывают Егорову о том, кто посещает членов правительства и, в частности, Енукидзе. Егоров, по словам Воронецкой, выбалтывал об этом своей жене, и та в свою очередь передавала об этом своим сослуживцам в библиотеке Кремля и другим кремлевским сотрудникам. Таким образом, сотрудники Кремля узнавали о том, кто приходил на квартиру Енукидзе и когда приходившие к нему от него уходили [483].
Славатинский, у которого уже голова шла кругом от всех кремлевских сплетен самого низкого пошиба, оставил попытки как‐то систематизировать вопросы и, так сказать, поплыл по течению, ориентируясь исключительно на ответы подследственной. Он позадавал вопросы о Егоровой, потом спросил, связан ли кто‐нибудь из сотрудников, кроме Егоровой, с охраной Кремля. Раиса тут же отреагировала в свойственном ей стиле:
Мне известно, что машинистка Секретариата Президиума ЦИК [Е. С.] Сколкова жила с сотрудником Комендатуры [начальником Строевого отдела. – В. К.] Поляковым Иваном Андреевичем. Об этом говорили у нас в Секретариате… В Секретариате Президиума она работает года четыре, до этого работала в приемной тов. Калинина, в общем, в Кремле она работает 10 лет. Сколкова занималась распространением сплетен такого же порядка, как Ельчанинова, Буркова и другие, т. е. рассказывала о том, кто с кем живет, говорила о том, что у Енукидзе слабость к женщинам и т. п. Сколкова работала в Секретариате Президиума как машинистка на секретной работе. Она близка к [А. И.] Никитинской [484].
Славатинский предпринял последнюю попытку направить допрос в нужное русло, попросив охарактеризовать И. А. Полякова и поинтересовавшись, не распространяла ли Сколкова антисоветские сплетни. На это Раиса ответила, что “кто‐то говорил ей”, будто Поляков бывший офицер, а насчет распространения Сколковой антисоветчины она ничего не слышала. Отчаявшийся Славатинский не нашел ничего лучше, как прибегнуть к угрозам, которые, впрочем, тоже не оказали на Раису должного воздействия:
ВОПРОС: На всем протяжении следствия вы явно пытаетесь дезориентировать следствие. Вы утверждаете, что за все время вашей работы в Кремле вам не приходилось слышать ни об одном антисоветском выступлении, исходящем из среды тех беспартийных сотрудников Секретариата, о которых вы показали выше. Вы утверждаете, что и вы не принимали участие в антисоветских разговорах. Следствие констатирует, что вы даете ложные показания. Можете ли что‐либо добавить к тому, что вы показали?
ОТВЕТ: Нет [485].
Можно сказать, что Раиса одержала над следователем победу. Впоследствии чекисты, готовя сводную таблицу арестованных по “кремлевскому делу”, отметили, что Раиса “не созналась”, но “подозревается в соучастии в террористической деятельности” [486]. Однако, чтобы обвинить ее в терроре, чекистам были нужны хоть какие‐нибудь показания, а их не было (кроме показаний Мухановой о том, что она якобы информировала Н. К. Бенгсон о Р. Г. Миндель как о женщине, “близкой к Енукидзе”). Поэтому по итогам “кремлевского дела” Раиса отделалась тремя годами ссылки. Что, однако, не уберегло ее от дальнейших бед. Будучи сослана в Томскую область, проживая там в селе Каргасок на левом берегу Оби и работая машинисткой в леспромхозе, Раиса Григорьевна была арестована 29 июня 1937 года. Произошло это потому, что еще в мае начальник УНКВД Западно-Сибирского края С. Н. Миронов инициировал масштабное дело об “эсеро-монархическом вооруженном заговоре”. Как пишет А. Г. Тепляков,
из его справки от 17 июня 1937 г., адресованной крайкому ВКП(б), следовало, что в Запсибкрае была раскрыта совместная кадетско-монархическая и эсеровская повстанческая организация со многими сотнями участников (арестовано 382 чел., вскрыто агентурно-следственным путем – 1317 чел.), готовившая переворот по заданиям Японии и РОВСа… Чекисты заявили об объединении в 1934 г. ссыльных “кулаков”, дворян и бывших офицеров из монархического “Союза спасения России” с организацией, якобы созданной ссыльными эсерами – “Сиббюро ПСР”. Наличие в Сибири масштабной политической ссылки позволяло легко найти любых фигурантов для всевозможных чекистских провокаций. Миронов, опираясь на особенности региона и прежние наработки, “соединил” в одно целое “эсеровский центр”, составленный чекистами из арестованных в начале 1937 г. ссыльных эсеровских лидеров (И. Х. Петелина, В. С. Осипова-Занозина, И. Л. Гороха) и монархистов из числа ссыльных дворян и царских офицеров (М. М. Долгорукого, В. С. Михайлова, Н. А. Эскина). Вооруженной опорой организации должны были стать ссыльные крестьяне комендатур Нарыма и Кузбасса (208 тыс. чел.) и ссыльные из “бывших” (5350 чел.) [487].
В шестерни этой массовой чекистской операции и оказалась затянута Раиса Григорьевна, которую обвинили в участии во вражеской организации; ее судьбу разделила и другая фигурантка “кремлевского дела” Е. В. Куньева, тоже отбывавшая ссылку в Каргаске и работавшая машинисткой в местном райпотребсоюзе. И им еще повезло, что дали всего по 8 лет ИТЛ. Может быть, повезло и в том, что арестовали по новому делу, а не припомнили старое, “кремлевское”, по которому их вполне мог ждать расстрел. Гораздо меньше повезло другим арестованным вместе с ними фигурантам “кремлевского дела”, сосланным в Каргасок: Г. К. Веберу, М. В. Дубовской и Б. Я. Катынской, которые за принадлежность к той же “повстанческой” организации 31 августа 1937 года получили расстрельный приговор тройки УНКВД по Западно-Сибирскому краю.