Анатомия «кремлевского дела»
Я знал от самого Ряскина, что он является троцкистом, и открылся ему в том, что также являюсь троцкистом. Кроме того, Ряскин склонил меня принять задания для ведения контрреволюционной работы в СССР по возвращении из Америки… В середине 1932 г., после сравнительно непродолжительного взаимного прощупывания, мы открылись друг другу, что являемся троцкистами. Этому предшествовал ряд бесед по вопросу о положении в СССР, положении в ВКП(б), в которых мы одинаково отрицательно охарактеризовали работу руководства партии во главе со Сталиным. Ряскин рассказал мне, что пытается наладить троцкистскую работу среди советских студентов, что имеет в этой работе некоторый успех [398].
Тут следователь прервал разоткровенничавшегося подследственного и попросил его рассказать все, что тому было известно о Ряскине (так прямо и записано в протоколе: “Я вас прерву”). Надо же было облечь эту демоническую фигуру хоть в сколько‐нибудь реальную плоть.
Ряскин рассказал, что он входит в бостонскую организацию американской коммунистической партии, но, будучи троцкистом, остается в ней для ведения троцкистской работы, что на таком же положении находится не он один, что он имеет специальные задания по находящемуся в Бостоне советскому студенчеству. Ряскин проявлял фанатическую преданность Троцкому. Он отзывался о нем с восторженностью. Не стеснялся он присутствием посторонних людей и часто говорил при отдельных советских студентах, что ВКП(б) совершила большую ошибку, изгнав Троцкого из СССР, что Троцкий – человек, беззаветно преданный коммунизму [399].
Чернявский даже называет этих студентов – тех же Пучкова, Брагина и парторга группы Медкова (последний, дескать, “возражал”). Но Медков на допросе простодушно сообщил, что с Ряскиным не знаком. Пришлось Дмитриеву, ссылаясь на показание Чернявского, клещами тянуть из парторга хоть какое‐то подобие признания (ведь Медкова пока что не предполагалось арестовывать, и поэтому применить к нему всю “гамму” чекистских методов не представлялось возможным – Дмитриев мог лишь слегка припугнуть его). Получилось крайне неубедительно:
Повторяю, я с Ряскиным не знаком. Вспоминаю такой случай, в какой‐то компании, когда это было, я точно не помню, одно лицо из бостонского населения, фамилию я его не знаю, действительно выступало с защитой Троцкого. Я возражал. Допускаю, что этим лицом мог быть Ряскин. Этим лицом не могли быть ни Чесскис, ни Халфин, по‐видимому, это и есть Ряскин [400].
Демонизация почти бесплотного Ряскина продолжилась в протоколе допроса Чернявского:
До нашего сближения встречи происходили в пансионе Мильман, после сближения – Ряскин многократно бывал у меня дома по Стрит Биглоу, д. № 6. Здесь мы проводили почти все имевшие между нами [место] политические беседы. В этих беседах Ряскин выявил себя законченным врагом ВКП(б), резко отрицательно отзывался о положении внутри страны, состоянии сельского хозяйства, продовольственном положении и т. д. Все его высказывания были заострены против личности Сталина, он говорил, что Сталин монополизировал в своих руках всю власть, что высылка Троцкого есть результат сведения Сталиным личных счетов с Троцким, что Сталин ведет Россию к гибели и т. д. [401].
Надо же! Человек уехал из России еще до революции, в СССР побывал лишь один раз в 1926 году (если действительно побывал), но как остро он беспокоится о благополучии страны, как горячо болеет за дело построения социализма!
Ряскин заявил, что в СССР троцкисты имеют ценные кадры, что в стране имеется благоприятная обстановка для развития троцкистской деятельности. В 1933 году Ряскин говорил мне, что для России перед троцкистами стоит задача возможно большего развития отдельных групп сочувствующих [402].
Далеко, ох далеко демонический Ряскин от СССР! Но для него и океан – не преграда. Мысленно он там, в Стране Советов, ночами не спит, строит планы свержения существующей власти, наносящей СССР глубочайший вред.
Примерно в мае 1933 г. Ряскин заговорил со мной о том, что наряду с указанной выше работой надо создавать кадры людей, способных на самые решительные и крайние формы борьбы с ВКП(б). Он объяснил мне, что считает необходимым создание террористических групп для убийства Сталина и других руководителей ВКП(б), что эта деятельность может явиться наиболее действительным средством к возврату Троцкого в СССР, к кормилу правления. Я робко возражал против доводов Ряскина, стараясь собрать в себе все, что было во мне честного, чтобы противостоять Ряскину [403].
Ну куда там. Разве кто‐нибудь в силах противостоять этому дьяволу во плоти! В ответ только и промямлишь трясущимися губами, тихо-тихо: “Приеду в Союз, посмотрю” [404].
Тут у Дмитриева закончилась фантазия, и он отложил допрос на следующий раз, чтобы собраться с мыслями. Как хороший сценарист, он прервался на самом интересном месте, обещая продолжение от лица своего “литературного персонажа” (“в дальнейших показаниях я сообщу, что было дальше”).
Заметим, что следствие по линии “группы Чернявского” развивалось по той же схеме, что и по линии Правительственной библиотеки. И здесь, и там найдены были некие “иностранные кукловоды”, грозные силы, из‐за кулис направляющие деятельность доморощенных террористов. Правда, и в том, и в другом случае “иностранцы” были не совсем иностранными: Ряскин – эмигрант из России с какими‐то связями в Союзе, Бенгсон – вообще советская подданная, правда, с иностранными корнями. Но Ряскина можно было попытаться связать с самим Троцким, а Бенгсон – с англичанами. В итоге это и было сделано, в результате чего Ежов смог выступить с соответствующим сообщением на июньском пленуме ЦК. Причем выдуманный Ряскин из‐за своей бесплотности на всякий случай остался за кадром, а Бенгсон была обозначена как “шпионка Х” (сама она ничего не подозревала и продолжала как ни в чем не бывало ходить на работу в английское консульство).
52
Как уже говорилось, Екатерина Муханова и Нина Розенфельд 4 и 7 марта соответственно вынуждены были на допросах признаться в подготовке террористического акта против Сталина. 10 марта 1935 года во время допроса Н. А. Розенфельд следователь Черток продолжил украшение рожденного чекистами “заговора” подробностями, которые, по задумке лубянских специалистов, должны были придать их выдумке некое правдоподобие. Для начала следователь привел показания Розенфельд в соответствие с недавно полученными признаниями Мухановой о “контрреволюционной группе” библиотекарш в составе самой Нины Александровны, Мухановой, Бураго, Давыдовой, Раевской и почему‐то Барута (который был отнесен Мухановой к отдельной группе в Оружейной палате Кремля). Так как Каган при допросе Мухановой 8 марта 1935 года по какой‐то причине забыл о Клавдии Синелобовой, этот пробел поручили восполнить Чертоку, что он и сделал, добавив Клавдию в список “контрреволюционных библиотекарш”. Далее Черток уточнил детали подготовки теракта и сведения о его вдохновителях. В протоколе допроса Н. А. Розенфельд от 10 марта зафиксировано:
Как я, так и мой бывший муж Розенфельд Н. Б. не скрывали друг от друга свою враждебность к Советской власти, ее руководителям, особенно к Сталину, и в то же время свое большое сочувствие к Зиновьеву и Каменеву. В 1932 году во время высылки Каменева в Минусинск я указала Розенфельду, что очень сочувствую Зиновьеву и Каменеву и что я для того, чтобы облегчить их положение, готова пойти на убийство Сталина, которого я считаю виновником их высылки. Думаю, что эти мои намерения Розенфельд передал Каменеву Л. Б. Примерно в середине 1933 года Розенфельд у меня дома напомнил мне про этот разговор и заявил, что единственный выход для изменения тяжелого положения Каменева и Зиновьева – это убийство Сталина, в котором, как это подчеркнул Розенфельд, “все зло”. Розенфельд мне тогда заявил, что на это есть прямая директива Каменева Л. Б. [405].