Анатомия «кремлевского дела»
ВОПРОС: Где вы были в ночь с 10‐го на 11‐е февраля сего года?
ОТВЕТ: До 11‐ти часов я был дома. В 11 часов вечера я пошел в кафе “Метрополь”. Около 1 часа ночи поднялся на 4‐й этаж гостиницы, увидел, что у меня в комнате свет, увидел там фигуры. Мне это не понравилось, и я пошел ночевать к Льву Александровичу Конторовичу (журналист, мой старый товарищ), у которого пробыл до утра…
ВОПРОС: Часто вы ходите на 4‐й этаж гостиницы “Метрополь” и смотрите в окна своей квартиры?
ОТВЕТ: Время от времени я это делаю.
ВОПРОС: Аналогичный случай установления вами посторонних лиц был в 1930 г., когда у вас был обыск, и вы тоже не ночевали в квартире. Вы что же, скрываетесь от властей, ждете обыска? Ведете наблюдение за своей квартирой?
ОТВЕТ: Нет, от властей я не скрываюсь и наблюдения за квартирой не веду, но после обыска в 1930 г. иногда проверяю – нет ли у меня на квартире сотрудников ОГПУ-НКВД.
ВОПРОС: Почему у вас такая странная манера проверять – нет ли в вашей квартире посторонних людей? Ведь проще войти в квартиру и выяснить, кто у вас есть.
ОТВЕТ: Конечно, вы правы. Я это объясняю исключительно своей повышенной нервозностью, которая у меня появилась после обыска в 1930 г.
ВОПРОС: Таким образом, следствие считает установленным, что после 1930 г. вы время от времени проверяли вечером перед возвращением домой, нет ли в вашей квартире представителей следственных властей, пришедших с ордером на ваш адрес.
ОТВЕТ: Я это подтверждаю [155].
Но любой, кто знаком с реалиями СССР 30‐х годов прошлого века, поймет Михаила Яковлевича – очень не хотелось лишний раз встречаться с чекистами, тем более на фоне тревожных событий в Кремле. А вот зачем следователю Кагану потребовалось “устанавливать” данный факт – неизвестно. Может быть, на всякий случай. А может быть, потому что он уже знал о том, что Н. Б. Розенфельд после ареста бывшей жены по‐приятельски зашел к Михаилу Яковлевичу в ГИХЛ и сообщил ему об этом печальном событии. И получалось, что Презент, зная об аресте Нины Розенфельд, опасался собственного ареста, что давало повод для дополнительных подозрений. Однако мы не можем с точностью утверждать о такой осведомленности Кагана, потому что соответствующее показание Николая Борисовича будет официально зафиксировано в протоколе лишь 3 апреля 1935 года. Покончив с обстоятельствами ареста Презента, Каган перешел к делу, предъявив Михаилу Яковлевичу обвинение в распространении клеветнических слухов в отношении “руководства ВКП(б) и соввласти”. Немного поотнекивавшись, Презент признал:
Мне известны клеветнические слухи, связанные со смертью Н. С. Аллилуевой. Утверждалось, что Н. С. Аллилуева умерла неестественной смертью. М. С. Сванидзе мне рассказывала, что смерть Аллилуевой была установлена утром А. С. Енукидзе, но она мне не говорила о неестественной смерти Аллилуевой [156].
Маро Сванидзе в это время как ни в чем не бывало продолжала работать в секретариате Президиума ЦИК СССР. Арестуют и приговорят ее к 10 годам лишения свободы лишь в 1937‐м, а расстреляют в 1942‐м.
Заметим, что дневник Презента отличается особым стилем изложения, передающим личностные особенности автора, знание которых позволяет нам наметить контуры его психологического портрета. Удивительно, но и при чтении протокола, записанного отнюдь не рукой Михаила Яковлевича, хорошо различимы те же черты – быстрый ум, ироничность, слегка завышенная самооценка. Следователю очень не понравилось то, как Михаил Яковлевич отвечает на вопросы – тот ведь окончил юридический факультет и знал толк в формулировках.
ВОПРОС: Вы говорите, что вам: “известно”, “утверждалось”. Расскажите конкретно, от кого вам известно? Кто говорил и кто утверждал?
ОТВЕТ: К сожалению, я сейчас этого не помню.
ВОПРОС: Слышали ли вы это от одного человека или от ряда лиц?
ОТВЕТ: Слышал от нескольких лиц.
ВОПРОС: Не можете ли вспомнить, где эти лица работают?
ОТВЕТ: Вероятно, некоторые из этих лиц работают в Кремле.
ВОПРОС: Неужели из числа нескольких лиц, в том числе знакомых вам по Кремлю, которые вам рассказывали эту гнусную клевету, вы вспомнить никого не можете?
ОТВЕТ: Не могу.
ВОПРОС: Какие еще провокации в отношении руководства партии вам известны?
ОТВЕТ: Я слышал от нескольких лиц клевету, распространяемую в отношении личной жизни тов. Сталина уже после смерти Аллилуевой [157].
Здесь, скорее всего, речь шла о якобы сожительстве Сталина с мифической Розой Каганович, что впоследствии будет открытым текстом зафиксировано в протоколах следствия. Такая вот вольница была в те годы в НКВД. После войны даже имени Сталина в протоколах допроса уже нельзя будет упоминать – назвать его следовало “одним из руководителей партии и правительства” или даже “инстанцией”.
ВОПРОС: От кого вы это слышали?
ОТВЕТ: Тоже не помню.
ВОПРОС: Ссылаясь на память, вы укрываете от следствия известных вам распространителей контрреволюционной клеветы и провокационных слухов в отношении руководства партии.
ОТВЕТ: Вообще, память у меня приличная. В данное время я этих лиц не помню, если я их вспомню, я назову [158].
Последняя фраза представляла собой обычный следовательский штамп, используемый с прицелом на дальнейшую “раскрутку” подследственного.
После этого следователь попросил Презента охарактеризовать состав работников Правительственной библиотеки. Тот попытался свалить вину за подбор кадров на Д. Б. Рязанова, посетовав на “дворянский букет”, якобы составленный Давидом Борисовичем, и назвав в качестве примера фамилии Н. Бураго, Е. Мухановой, Н. Розенфельд, З. Давыдовой, а также Г. К. Вебера (до ареста, уволившись из Кремля, заведовал отделом иностранного комплектования библиотеки Комакадемии, впоследствии осужден по “кремлевскому делу” к 3 годам ссылки, расстрелян в 1937‐м) и некоего “бывшего кадета” (то есть члена “партии народной свободы”) Вейнблата. О Нине Розенфельд Презент отозвался хлестко и безжалостно:
Она бывшая жена брата Каменева, молодящаяся старуха, к ней хорошо относится А. С. Енукидзе [159].
Далее перешли к вопросам комплектования кадров библиотеки и шире – всего кадрового состава аппарата ЦИК. Презент жаловался на протекционизм и кумовство, пустившие корни среди кремлевского персонала, и приводил конкретные примеры:
Дворянка Давыдова была принята в библиотеку по протекции не то Минервиной Л. Н. – секретаря А. С. Енукидзе, не то Игнатьева В. И. – бывшего старшего консультанта ЦИК СССР [по некоторым данным, В. Игнатьев был братом библиотекарши Давыдовой; сама З. И. Давыдова до объединения трех библиотек в одну – Правительственную – заведовала библиотекой ВЦИК. – В. К.]. В Кремле работала раньше машинисткой, сейчас работает в секретариате ЦИК некая Миндель [Раиса Григорьевна. – В. К.], к которой очень хорошо относится А. С. Енукидзе. Обращало на себя внимание продвижение по службе Миндель [160].
Следователь тут же напомнил Презенту, что тот и сам устроил в библиотеку некоторых из тех, кто только что арестован был за распространение клеветы на правительство. Пришлось Презенту признать, что он принял на работу Людмилу Буркову (выходит, она уже была к этому времени арестована и Презент об этом узнал от следователя), а также Муханову. “Вы ведь сожительствуете с Мухановой?” – с живым интересом спросил следователь. Михаил Яковлевич ответил: “Такой слух обо мне действительно был пущен, но это не соответствует действительности”. Вообще, как видно из документов дела, в Кремле ходило великое множество слухов о сожительстве тех или иных лиц, но, как это всегда бывает в таких случаях, лишь небольшая их часть была правдивой. К сожалению, по протоколам допросов, выдержанным в стиле чекистского целомудрия, часто невозможно или крайне затруднительно установить ложность или истинность этих слухов. (В скобках заметим, что целомудрие это объяснялось, разумеется, отнюдь не тем, что чекисты руководствовались соображениями морали, – просто вождь, для которого предназначались протоколы, не слишком жаловал “клубничку” в документах, поступающих от НКВД.)