Анатомия «кремлевского дела»
При оформлении Лёны на новую работу сама судьба, казалось, преподнесла ей грозное знамение, вняв которому она, возможно, смогла бы предотвратить трагический исход: ОГПУ выступило против ее зачисления на работу в Кремль из‐за “чуждого” соцпроисхождения, и комендант Кремля все тянул и тянул с выдачей ей постоянного пропуска в цитадель мировой революции. Но Енукидзе уже заметил ее – циковские красотки тревожились не зря. Не имея постоянного пропуска, Лёна была вынуждена все время заходить в Секретариат ЦИК, чтобы ставить штемпель на выдаваемые ей разовые пропуска. Не мог Авель Сафронович остаться равнодушным к появлению новой молодой и симпатичной сотрудницы в подведомственном ему учреждении. Он распорядился, чтобы комендант пропуск выдал вопреки настояниям чекистов, а от их предупреждений о неподходящем соцпроисхождении новой сотрудницы попросту отмахнулся. События развивались довольно быстро. Муханова рассказывала на допросе:
[Старший референт по протокольным делам Секретариата Президиума ЦИК. – В. К.] Трещалина сообщила Розенфельд, что А. С. Енукидзе понравилась Раевская, и он просил ее привезти к нему на дачу. Аналогичное приглашение от Енукидзе получила через Трещалину и Розенфельд. Это приглашение было принято, и поездка на дачу состоялась… Мне известно, что после посещения Раевской дачи А. С. Енукидзе она получила приглашение и была в правительственной ложе Большого театра, а также получала билеты на Красную площадь [97].
Похоже, однако, что первоисточником этих сведений была опять‐таки Людмила Буркова, чьи неумеренное любопытство и склонность к сплетням не знали границ и явно носили болезненный характер: на допросе, официально датированном 10 февраля, а фактически состоявшемся еще в январе, Клавдия Синелобова показывала:
От Бурковой знаю, что Раевская с Акоповым сожительствовала… Раевская вообще старалась заводить связи, которые помогли бы ей укрепить ее положение. Она в разговорах со мной ссылалась на то, что имеет влиятельных друзей, которые оказывают ей содействие в различных вопросах. Среди них называла А. С. Енукидзе. Буркова мне говорила, что Раевская сожительствует с А. С. Енукидзе и ездит к нему на дачу. Через него она получила квартиру и билет на Красную площадь в 1934 г. [98].
Имея на руках все эти показания, следователь Каган (под руководством заместителя СПО ГУГБ Г. С. Люшкова) нажал на Розенфельд, пытаясь заставить ее признаться в том, что она играла роль “сводницы в отношении Раевской”, “поставщика живого товара” для Енукидзе. Однако Нина Александровна отвергла это утверждение:
Еще раз заявляю, что близких отношений с Раевской у меня не было. Действительно, был случай, когда я с Раевской были в правительственной ложе Большого театра и были с ней в гостях у А. С. Енукидзе на даче по его приглашению [99].
Сама Лёна на допросе 8 февраля 1935 года не отрицала свою связь с Енукидзе:
Ко мне хорошо относился А. С. Енукидзе, и я рассматривала его отношение ко мне как покровительственное. Осенью или в начале зимы 1933 г. сотрудница библиотеки Розенфельд вместе с сотрудницей ЦИКа Союза Трещалиной передали мне приглашение Енукидзе А. С. поехать к нему на дачу, при этом Розенфельд заметила, что “А. С. будет мне очень рад”. После этого я несколько раз была на квартире, на даче и в служебном кабинете Енукидзе, ездила с ним в Большой театр в правительственную ложу [100].
Разумеется, теперь, при столь резко изменившемся положении, жилищно-бытовые проблемы Раевских были незамедлительно решены. Лёна рассказала следователю:
Когда у меня возникли неприятности по поводу комнаты на Кропоткинском переулке, куда я незаконно въехала, я обратилась к Енукидзе А. С., и он все урегулировал. Помню также, что когда я в 1933 г. обратилась к Енукидзе с просьбой, он дал мне билет на Красную площадь на парад в связи с октябрьскими празднествами [101].
О решении квартирного вопроса упоминает в мемуарах и муж Лёны Сергей Раевский, который либо не был посвящен в интимные подробности отношений своей жены с Енукидзе, либо не захотел поднимать эту тему в мемуарах:
Лёна подала вторичное заявление в Президиум ЦИК с просьбой выделить ей одну комнату в любом районе города, так как ее выселяют с семьей в десятидневный срок. Через несколько дней ей выдали ордер на комнату семнадцать квадратных метров на первом этаже дома № 25 по Большой Садовой улице. Мы незамедлительно туда направились. Комнату прежде занимал сотрудник ВЦИК, получивший отдельную квартиру… В это время ломовых извозчиков уже не было, грузовых такси еще не было – словом, любой переезд представлял проблему. Жене пришлось обратиться с этой просьбой в местком, и ей выделили грузовую машину [102].
Интересно, что в ордере на производство ареста и обыска квартиры Лёны Раевской указан другой адрес – Тверской-Ямской переулок, д. 12, кв. 116. Однако в 1935 году Тверской-Ямской переулок располагался параллельно Большой Садовой (на месте нынешней ул. Гашека), так что речь может идти об одном и том же адресе.
Словом, Лёна Раевская действительно сделалась новой фавориткой Енукидзе. В этом он фактически сам признался в покаянном письме Ежову от 29 мая 1935 года в преддверии июньского пленума ЦК, на котором его исключили из ВКП(б):
Я дал распоряжение о зачислении Раевской в сотрудницы библиотеки, где она уже работала несколько месяцев, проходя стаж проверки, добавив: “если против приема Раевской других данных, кроме ее социального происхождения не имеется”… Из арестованных в библиотеке сотрудников я знаю только Розенфельд, работавшую у нас еще с 1917 года, и Раевскую [103].
Особое расположение Енукидзе к Раевской подтверждается сведениями, содержащимися в показаниях секретаря Енукидзе Л. Н. Минервиной от 21 марта 1935 года:
Летом 1933 г. я случайно услышала разговор Енукидзе с [комендантом Кремля] Петерсоном о Раевской. Разговор этот вытекал из вопроса о выдаче постоянных пропусков в Кремль. Петерсон говорил Енукидзе о том, что Раевской не следовало бы давать постоянный пропуск и что вообще нужно было бы снять ее с работы в Кремле.
А также в письме коменданта Кремля Петерсона секретарю ЦК ВКП(б) Н. Ежову от 24 мая 1935 года:
Выдача постоянного пропуска Раевской по просьбе Заведующего Секретариатом ЦИК Союза вызвало у меня сомнение. Заведующий Секретариатом ЦИК Союза т. Терихов звонил мне дважды по телефону о выдаче Раевской и еще двум сотрудницам библиотеки постоянных пропусков и напоминал. Я просил личного мне подтверждения т. Енукидзе, и при личном докладе т. Енукидзе подтвердил мне о выдаче постоянного пропуска Раевской, что мною и было выполнено [104].
Настоящий же характер отношений Енукидзе и Лёны Раевской навсегда останется тайной. Сам Енукидзе, выступая на пленуме и отчаянно защищаясь от нападок однопартийцев, категорически заявил:
Я очень сожалею, что тут были притянуты вопросы личного разложения, сожительства с некоторыми и т. д. Я здесь, товарищи, совершенно откровенно вам говорю, что ни с кем из арестованных… я не сожительствовал. Абсолютно. И по‐моему, раз это было повторено здесь, то это заставляет меня еще раз перед вами это сказать [105].
По многим показаниям арестованных библиотекарш и других работниц аппарата ЦИК, Раевская искала знакомств и с другими сотрудниками кремлевских учреждений. А арестованная секретарша консультационной части Секретариата Президиума ЦИК В. А. Ельчанинова утверждала на допросе, что Е. Раевская сожительствует с консультантом комиссии по частным амнистиям Е. А. Уваровым [106].