Анатомия «кремлевского дела»
О пребывании Раисы в Нью-Йорке рассказывает Светлана Лохова в своей книге:
Раиса… до октября 1933 года поселилась у подруги студенческих времен и увиделась с родственниками, старыми друзьями и разными политическими знакомыми. Она отказалась обсуждать со своими братьями жизнь в Москве, и семья решила, что лучше ни о чем ее не спрашивать, хотя у них сложилось впечатление, что теперь она замужем за советским генералом и, возможно, ее преследует ФБР. Они знали, что она была в Китае, но не стали расспрашивать ее о том, чем она там занималась [939].
Дальше Лохова опять дает волю своей безудержной фантазии – ведь нужно помочь чекистам, которые не успели довести следствие до конца и задать все нужные вопросы.
Зондируя политическую почву, Раиса связалась с членами троцкистских групп в Бостоне, которые активно работали над вербовкой Михаила Чернявского. Ее вера в коммунизм была так же сильна, как и раньше, но официальная линия партии теперь расходилась с теми взглядами, которых она придерживалась с начала 1920‐х годов. Ее не устраивал принцип “построения социализма в одной стране” и одолевали сомнения по поводу руководства. Поэтому, невзирая на опасность, она добровольно предложила свои услуги в качестве координатора действий троцкистских центров за рубежом и в Москве. Положение работника Разведупра давало ей возможность поддерживать связь с США, а свои московские контактные данные она передала в троцкистскую сеть [940].
Оставив в стороне вопрос о том, что чтение мыслей – практика глубоко антинаучная (ни в одном из протоколов допроса Раисе не вменяется несогласие с принципом “построения социализма в одной стране”), заметим, что предложенная мотивация – довольно сомнительна, тем более для “мамаши” двухлетнего ребенка. Кроме того, решение о продолжении шпионской работы, но уже против родной советской власти и партийного руководства (пусть и небезгрешного), входит в противоречие с действительным намерением Раисы покончить со шпионской деятельностью, пусть даже ценой имитации собственного провала. Да и “членов троцкистских групп” в Бостоне она, конечно, не знала и знать не могла.
Я вернулась в СССР в октябре 1933 г. … По возвращении из этой командировки я командованием Разведупра была откомандирована в [распоряжение] МК ВКП(б) … Заместитель начальника Разведупра тов. [В. В.] Давыдов признал, что мой провал в Америке произошел в результате моей неосторожности в завязывании связей. По этой причине он признал невозможным мою дальнейшую работу в Разведупре… Я была направлена культпропом в один из цехов Электрозавода [941].
Поистине удручающий финал столь блестящей карьеры в сфере международных отношений! Но через год Ян Берзин, поинтересовавшись судьбой своей протеже, вернул Раису на работу в свое ведомство, назначив старшим руководителем школы Разведупра. В этой должности она и была арестована 10 апреля 1935 года.
120
Выяснив все перипетии американской миссии неудавшейся шпионки, следователи Дмитриев и Черток перешли к хорошо знакомой им фактуре – троцкистским связям подследственной.
Тут же оказалось, что по приезде в СССР в 1927 году Раиса с мужем остановились на квартире управделами Амторга А. Н. Перепелицы, в чьем непосредственном подчинении работал в Америке Юлий Беннет. Квартира находилась в здании Страстного монастыря. И конечно же,
Перепелица и посещавший его приятель [Б. Д.] Пинсон, член ВКП(б), были троцкистами. Они давали нам читать троцкистские статьи Радека о китайской революции, предлагали подписаться под протестом против политики ЦК. Эти статьи Радека и другую троцкистскую литературу Перепелица размножал у себя дома на пишущей машинке [942].
Чекисты сразу же поселили в Раисе чувство вины за то, что она, коммунистка, не донесла на Пинсона и особенно на Перепелицу в партийные органы, а следовательно, скрыла от партии злейших врагов. Борис Пинсон, когда‐то партийный наставник будущего наркома внутренних дел Ежова, хотя бы исключался из партии за троцкизм, а вот Перепелицу так до сих пор и не разоблачили. Чувство вины перед партией заставило Раису быть откровеннее. По требованию следователей она назвала им под протокольную запись фамилии своих знакомых (среди которых было четыре действующих сотрудника Разведупра, впоследствии репрессированных, – М. К. Чернявский, А. И. Гурвич, Д. О. Львович и С. Н. Смелков), приписав каждому из них малозначительные прегрешения. Донесла Раиса и на бывшего мужа, и попутно в чекистский протокол попал будущий министр иностранных дел СССР и главред “Правды” при Хрущеве, “человек с самой длинной фамилией” Дмитрий Трофимович “Ипримкнувшийкнимшепилов”. В 1935 году Шепилов только начинал свою блестящую карьеру в Сельхозотделе ЦК ВКП(б), но несколькими годами ранее ему “не повезло” проживать в одной комнате с бывшим мужем Раисы во время учебы в Аграрном институте при ИКП:
Это явно антипартийный тип. Он постоянно рассказывал контрреволюционные сплетни о том, что делается в Политбюро; что в Политбюро разлады, что Молотов не согласен с политикой сплошной коллективизации и т. д. Шепилов резко отрицательно относился к темпам индустриализации и коллективизации страны. Он восхвалял Есенина и говорил, что предпочитает жить “по‐богемски”. Шепилов оказывал очень отрицательное влияние на Беннета, который подпевал ему в троцкистских разговорах о непосильных темпах индустриализации [943].
А на втором допросе, дополняя донос на бывшего мужа новыми подробностями, Беннет прямо назвала Шепилова “троцкистом”:
Беннет находился под явным влиянием активного троцкиста Перепелицы. Беннет распространял контрреволюционную клевету о личности Сталина. В 1931 году Беннет работал в НК РКИ. Беннет в контрреволюционных выражениях отзывался о Куйбышеве. Он клеветал на Политбюро, делал вывод, что ВКП(б) и страна не имеет якобы настоящих руководителей и вождей. Беннет распространял контрреволюционные анекдоты о руководстве партии, в которых им в резко враждебных выражениях характеризовались взаимоотношения между отдельными членами Политбюро, указывалось о якобы существующих разногласиях между Сталиным и Молотовым по вопросу о массовой коллективизации. В 1932 году Беннет передавал мне со слов троцкиста Шепилова клевету о режиме, который якобы установился в партийных организациях. Он говорил, что нельзя сказать “ни слова”, что сразу таскают в партийную организацию и ОГПУ [944].
В чем Шепилову все‐таки повезло – так это в том, что чекисты переврали в протоколе его фамилию, записав его “Шапиловым”. В мемуарах [945] Дмитрий Трофимович рассказывает, как осенью 1938 года чекисты явились к нему домой и отвезли на Лубянку, где пытались его завербовать в качестве секретного сотрудника, от чего он категорически отказался. Чекистам пришлось отпустить Шепилова, но кто знает, что произошло бы, если бы у них имелись под рукой официальные показания о его “троцкизме”?
Что же касается знакомства Беннет с Чернявским, то следователи, коснувшись этой темы, повели себя странно. Судя по содержанию протокола, они скрыли от Раисы, что Чернявский арестован и против него ведется дело, к которому она, Раиса, имеет непосредственное отношение. Поэтому компромат о нем, сообщенный Раисой, носил такой же вымученный характер, как и содержащийся в протоколе “компромат” на других работников военной разведки:
В 1935 году на вопрос о том, почему ВКП(б) допускала на известном промежутке времени пребывание в партии Зиновьева, Троцкого, Каменева и других, [Чернявский] говорил, что партия их допускала в свои ряды так же, как на небольшом отрезке времени после революции партия допускала в правительство левых эсеров. Эта формулировка скрывала двурушнический характер работы этой контрреволюционной группы [946].