Перемирие (СИ)

Морозов тихо кашлянул, прикрывая рот ладонью, но я видел, как у него дёрнулись плечи.
Мурзик, сидевший на подоконнике, изумлённо повернул голову в сторону своего покровителя. Его глаза округлились, хвост едва заметно дёрнулся, а потом он, кажется, тихо икнул — от возмущения или страха, понять было трудно.
— Кот, верно? — уточнил я, собираясь внести ясность в эту странную затею.
  
— Не совсем, — протянул Никифор, поёрзал на своём месте и тяжело вздохнул, словно ему приходится объяснять очевидное недалекому человеку. — Точнее, совсем не кот. Не то, чтобы я котов не уважал. Уважаю, конечно. Любой домовой котов страсть как любит.
Он говорил с подчеркнутой серьёзностью, будто речь шла не о мышах, а о выборе союзников на дипломатическом приёме.
Мурзик, услышав упоминание «хищника», насторожился. Ушки прижались, хвост заметно подрагивал. Похоже, он быстро сообразил, что обсуждают появление кого-то, кто вполне способен покуситься на его неприкосновенность.
Не теряя времени, бельчонок ловко спрыгнул с подоконника, мягко приземлился на пол и, почти бесшумно, как опытный разведчик, забрался по ножке стула наверх. Через мгновение он уже устроился у Никифора на плече.
Домовой машинально подался в сторону, но не прогнал зверька. Мурзик, будто желая показать, что ничуть не обеспокоен, деловито принялся умываться. Лапками он тщательно пригладил шерсть за ушами, потом с особым старанием расчесал свой роскошный хвост, отчего тот стал похож на распушённое облако.
— Глядите, — буркнул Никифор, покосившись на него боком, — и не скажешь, что зверь домашний. Хитёр, как три ведьмы вместе. Чует, что речь о нём идёт и сразу прилащивается.
Я сдержал улыбку. Сцена была настолько обыденной для этого дома, что даже удивляться казалось лишним.
— Кот может сожрать нашего Мурзика, — понижая голос заговорщическим тоном сообщил Никифор, будто открыл нам древнюю, страшную тайну, известную лишь избранным. — Потому нам надо решить проблему с мышами… но без кота.
Он обвёл нас глазами, выжидая реакцию. Вид у него был предельно серьёзный, как у полководца, обсуждающего план наступления.
— И… — начал было я, но не успел.
— Задача поставлена, — громко перебил воевода, с таким выражением, будто его назначили ответственным за спасение всего княжеского хозяйства. — А значит, мы её решим.
Я торопливо закивал, поддерживая тон и стараясь не встречаться глазами с Никифором. Любое неосторожное слово сейчас и нас ожидал бы новый, долгий, обстоятельный монолог ни о чем.
Домовой, кажется, остался доволен нашей поспешной покорностью. Его лицо просияло. Он кивнул, поправил на груди жилетку и, с чувством исполненного долга, погладил Мурзика по голове.
Бельчонок, однако, выглядел не столь уверенным. Он сидел на плече Никифора, поджимая лапки и бросая на меня и Морозова короткие, подозрительные взгляды. Казалось, он никак не мог решить, стоит ли верить, что новый союз против мышей не обернётся личной угрозой для него самого.
— Вот и ладно, — подвёл итог Никифор. — Всё у нас теперь по уму. Без котов. С миром и порядком.
Мурзик что-то коротко пропищал, словно напоминая своему покровителю, что разговор ещё не окончен.
— Не сомневайся, — негромко ответил Никифор, кивая ему с терпеливым выражением, каким родители обычно одаривают непослушных детей. — Я всё правильно донёс. Они, поверь, не глупые. И всё поняли.
Он сделал паузу, прищурился и добавил уже вполголоса, явно не для наших ушей:
— А если не поняли… — тут он взялся собирать со стола посуду, аккуратно складывая чашки одна в другую, и, направляясь в сторону кухни, пробурчал, — … им же хуже будет.
Когда шаги его стихли в коридоре, в комнате повисла короткая, теплая тишина, прерываемая только лёгким звоном фарфора, где-то за стеной.
— Не умеет наш Никифор просить, — наконец сказал Морозов, глядя в окно, за которым солнце уже добралось до верхушек яблонь. — Тяжело ему это даётся.
Он повернулся ко мне, усмехнувшись чуть грустно:
— Домовые народ на редкость независимый. Им сложно признаться в слабостях, даже если никто их за это не осудит.
Я откинулся на спинку кресла и тихо ответил:
— Ну, так это же не слабость — просить о помощи, когда дело серьёзное.
— Возможно, — кивнул воевода. — Но для него это почти то же самое, что для воина признать поражение.
Он сделал глоток остывшего чая, поставил чашку и добавил, глядя куда-то в сторону двери, через которую недавно ушёл Никифор:
— Однако ему всё равно тяжело говорить, что он с чем-то в доме не сладил. Такой уж у них характер. Они не терпят, когда в их владениях порядок нарушает кто-то другой. Даже если это мыши.
Я кивнул. И почему-то подумал, что, наверное, именно из таких упрямцев и держится этот дом — на тех, кто не умеет сдаваться, даже если весь мир идёт наперекосяк.
— И как мы поможем? — уточнил я, осторожно, потому что уже чувствовал подвох в голосе воеводы.
— Ещё не решил, — признался Морозов, задумчиво крутя в пальцах ложку. — Но размышлял о том, чтобы на какое-то время посадить Мурзика в клетку…
Он не успел договорить. Мы оба одновременно повернули головы к стулу, на котором минуту назад был Никифор.
На сиденье, притаившись, расположился Мурзик. Лапки прижаты к груди, ушки насторожены, а глаза были круглыми, огромными, полными ужаса и возмущения.
— Но мы так не поступим, — торопливо добавил Морозов, подняв руки ладонями вверх, будто хотел показать, что не держит при себе ни клетки, ни злого умысла.
— Конечно, не будем, — поспешно поддакнул я, кивая с самым искренним видом, какой только смог изобразить.
Бельчонок ещё секунду вглядывался в нас, будто решая, стоит ли верить. Потом коротко пискнул и сорвался с места.
Он метнулся вниз со стула, так ловко, что даже не издал ни звука при приземлении, и стремглав понёсся к двери. Только мелькнул рыжий хвост, потом уже из коридора донёсся глухой топот крошечных лапок, направляющихся в сторону кухни.
В кармане пиджака зажужжал телефон. Я вынул аппарат. И, признаться, этот утренний звонок заставил меня удивленно нахмуриться.
— Интересно, что ему надо, — пробормотал я, принимая вызов. — У аппарата.
— Доброе утро, Николай Арсентьевич, — послышался знакомый, немного сиплый голос Молчанова. — Не хотел тревожить вас с утра, но сегодня в Северск прибыл какой-то странный тип. Знаете, такой, которые похож на проверяющего. Пока ведёт себя тихо: заселился в гостиницу, слоняется по городу, изображает туриста. Таскается по рынку, покупает пучки трав и вяленую рыбу. Но, как по мне, он не просто гуляет. И на ваш немой вопрос мой ответ вслух: у Фонда свои источники получения информации.
Последнюю фразу собеседник произнес с явной гордостью.
— Понял вас, благодарю, — сказал я, понизив голос. — Держите его в поле зрения.
— Разумеется, мастер-князь, — ответил Молчанов и завершил вызов.
Я положил телефон на стол, взглянул на Морозова.
— Важные утренние дела? — уточнил воевода.
— Нет, — ответил я. — Просто…
Но что «просто» я объяснить не успел. Потому что лежавший на столе аппарат снова зазвонил. И в этот раз на экране высветился номер начальника жандармерии.
— У аппарата, — произнёс я.
— Николай Арсентьевич, доброе утро, — бодро и без предисловий начал Зубов. — Только что мне на стол легли весьма интересные сведения, и я подумал, что вы должны быть в курсе: в город приехал проверяющий. Из какого-то столичного ведомства.
— Любопытно, — сказал я. — А откуда у вас эта информация, если даже мастер Костомаров её не подтвердил?
— У меня свои способы получения важных сведений, — таинственно ответил бывший начальник жандармерии. — Северск это очень маленький город. Здесь ничего не скроешь. Уж от меня точно.
  
— Спасибо, за бдительность, мастер Зубов.
— Служу Северску и князю, — отозвался собеседник. — Что с ним делать? Может задержать для порядка?
— Ну, вы еще предложите отправить его в работный дом, — усмехнулся я.