И возродится легенда (СИ)
Батрисс грохнула сцепленными ладонями по столу:
— Я не поддаюсь на грубую лесть!
— А Лель сказал бы: «Да неужели?» — Дым широко улыбнулся.
— А он не с вами?
— Подберем по дороге.
Контрабандистка взмахнула ладонями:
— Хорошо, хорошо, уговорили! Я как раз собиралась в столицу за покупками.
— И тебе ведь неважно, в какую именно? — и лекарь нырнул за Эриль, разумно полагая, что в нее Батрисс ничем тяжелым швырять не станет.
Как в воду глядел.
Брюнетка поставила плоскую сковороду на уголья. Подождала, пока прогреется. И стала в растопленном масле обжаривать рыбу до румяной корочки. Выложила куски на деревянное блюдо и подвинула гостям.
После обеда Эриль отправилась на мостки мыть посуду, Дым увязался за ней — не столько чтобы помочь, а чтобы поплескаться в еще прохладном, но очень чистом море. Батрисс же, склонив к плечу голову, оглядела хмурого Янтаря:
— Как насчет того, чтобы послужить мне грубой мужской силой?
Он пружинисто встал.
Женщина, вихляя бедрами и пряча в углу рта насмешливую улыбку, долго плутала среди дюн, поросших дроком и тамариском, и, наконец, остановилась в песчаной ямке за густым ивовым кустом, где даже шум моря был не так настойчиво слышен. Присела на корточки и поглядела на спутника снизу вверх.
— Садись, в ногах правды нет.
— Мы уже пришли?
Батрисс серебристо рассмеялась.
— Мы уже пришли. Скажи: какая кошка между тобой и вуивр пробежала?
— А тебе что за дело?
Она дерганула плечиком, на котором шелушился первый весенний загар.
— Просто… интересно.
— Я не буду тебе говорить.
— Почему? — Батрисс по-кошачьи провела розовым языком по припухшей губе. — Раньше мы прекрасно ладили.
— Раньше.
— Не будь букой, — она стремительно поднялась, скользнув бедром по его бедру. — Расслабься. Мне можно довериться. Я утешу тебя скорее, чем священник Кораблей.
Янтарь отстранился, глядя на колышущиеся ветки.
— Они купаются голыми.
Батрисс улыбнулась лукаво.
— О-о… Да ты ревнуешь, мой сладенький… Ну-ну, не зыркай! Этим меня не проймешь…
Она пробежалась пальцами по закаменевшему плечу оборотня, закинув глаза к небу, все так же улыбаясь, а вторую руку возложила ему на загривок, нажимая и поглаживая.
— Однажды я пряталась раненая… в публичном доме. И многому там научилась. Например — вправлять мозги мужчинам!
Батрисс захохотала и нырнула под низкие ветви. Синий платок с подшитыми по краю монетками слетел у нее с головы.
— О! — брюнетка порывисто вздохнула. — Кажется, я оцарапалась. Посмотри!..
Оборотень, нагнувшись, развернул ее лицом к себе.
— Да не здесь, а вот здесь, — Батрисс выпростала в разрез юбки ногу в кожаных шнурованных бричес. — Ох, ты не увидишь, а тут узелок затянулся…
Она возвела очи к небу, кривя губы, чтобы удержать торжествующую усмешку, когда Янтарь нагнулся, дергая узел зубами. Растянул шнуровку.
— Тут не синяк, тут рыбка.
Батрисс поиграла бедром, и рыбка точно поплыла по загорелой коже.
— Ну же! Что ж ты непонятливый такой?
Оборотень впился в рыбку губами, а потом завалил черноволосую на себя, заглядывая в фиалковые очи:
— А Эриль?
— А что Эриль? — Батрисс улыбнулась и шевельнула плечиком. — Я тебя не увожу. Я подстилка, дырочка. Меня не интересует нечто серьезное. И занудное… как ты, — она легонько ударила Янтаря пальцем по губам. А свободную руку удачно просунула между ним и собой.
— Так что же случилось все-таки? А?
— Я перестал быть мужчиной.
Батрисс захихикала, продолжая ладонью шалости:
— По-моему, ты фатально ошибаешься.
— Я перестал… с ней. Оставь!
— Нет, лучше встань и спусти штаны. Так мне будет удобнее.
И сама привстала на колени, вытянув трубочкой пухлые губы.
— Я все время жду удара в спину.
— От Эрили? — Батрисс, так и не успев приступить к ублажению оборотня, захлопала густыми ресницами. — Ты в своем уме?
— Она обожгла мне спину серебром, — проговорил он хрипло и страстно.
— В постели? Канделябром?
— Каким канделябром? — ошеломленно уставился на Батрисс Янтарь. — У нее серебро вот здесь, — он указал на запястья.
— Оригинальное украшение, — хмыкнула брюнетка. — Мне стоит об этом подумать… когда ты мне надоешь.
— Два серебряных ромба. Кровосос говорит, заклятие.
— Так-так-так… ты можешь внятно и медленно?
Батрисс стряхнула мелкий песок с бедра и стала затягивать шнуровку. Янтарь присел рядом.
— Ты не заметила, видимо.
— Заметила, бинты.
— Ее взяли на переломе зимы. Кромешники. В самый праздник кинулась спасать с костра упырицу. Бат, скажи, почему ей какая-то ведьма дороже меня? Эриль сделала для Тарвены все, усмирила вуивр, отстояла веру в Корабельщика, уничтожила Лидара и переломила хребет его армии, разве этого мало, чтобы жить спокойно? Просто жить?! Зачем она вмешалась в казнь? — он сглотнул. — Ее взяли спящей, в лесу. Я пошел по следу. И получил в руку серебром.
— Ты просто испугался, — сказала Батрисс тихо, дослушав его рассказ. — Столько месяцев одиночества и боли. Ты испугался опять стать волком и остаться им навсегда. Ведь так?
— Не знаю.
— Поговори с ней. Ты сам выбрал себе героя. Обычная женщина… — на губах Батрисс вновь расцвела улыбка, — бежала бы от тебя сломя голову.
Он тоже рассмеялся, встряхнув пепельной гривой.
— А ты?
— А я тоже необычная женщина. Когда пряталась у шлюх, смотрительница борделя, перевязывая мне раны, любила повторять: «Лети, ворона, пока ветер без сучьев». Между прочим, с тех пор меня многие знали, как «Нактийскую ворону». Я даже хотела выколоть ее вот тут, — Батрисс хлопнула себя по бедру и резко развернулась к оборотню, замахиваясь:
— Ну, чего ты смеешься?!
Янтарь перехватил ее за запястье и жадно впился губами в губы.
…Батрисс долго вытряхивала песок из кучерявых волос, потом приладила на них платок:
— Сколько вы дуетесь друг на друга? Помирись. Эрили плохо без тебя, я уверена.
И сузила глаза:
— А с Невеей-кромешницей мы еще сойдемся на узкой дорожке.
Вечер в тот день был безветренный, тихий. Солнце еще толком зайти не успело, а луна уже поднималась над морем, бросая искристую дорожку на серебристо-пепельную воду. Волны отбегали с тихим шорохом, едва коснувшись влажного песка. «Ястребинка» дремала на якорях, светя с кормы одиноким фонарем, спали взятые на гитовы паруса, спала команда, только расхаживал от носа до кормы дозорный. В хибаре на берегу огонь был погашен, Дым и Батрисс похрапывали, заглушив скрип двери, когда Янтарь выбрался наружу.
Эриль сидела на пустом берегу, у кромки прибоя, позволяя волне облизывать босые ноги. Во все стороны от нее простирался почти ничем не нарушаемый простор неба, моря и берега, серебристый шар пустоты, от которого у Янтаря захватило дыхание. Он даже подался назад — в тесноту хижины, надежную, как логово. Оборотень любил и доверял лесу, сени кустов и деревьев, где каждый и убежище, и дом. Он мог выносить степь, с рощицами и балками, где ровен бег под луной за терпко пахнущей, теплой добычей. Но необъятность моря его пугала. Его шумы, его запахи дыбом ставили шерсть на загривке — в волчье ипостаси, — и волосы на голове. Хотелось и войти в воду, ощущая пастью ее горьковатый вкус, и бежать от нее. Своей неизъяснимостью Эриль была похожа на это море. Рядом с ним даже можно было поверить в Корабельщика, этого людского бога-защитника.
Скрипнув зубами, Янтарь стремительно пересек пустое пространство и опустился на корточки рядом с женщиной, чувствуя, как щекочет под языком желание завыть на луну. Эриль, не глядя, стиснула его запястье.
— Я пришел сказать…
— Не нужно…
Она повернулась, и теперь глаза женщины сверкали перед оборотнем в полутьме, как два драгоценных камня.
Янтарь ткнулся ей носом в ухо, укусил за мочку и, превращаясь в волка, не в силах совладать с собой, всей звериной тяжестью рухнул сверху, придавливая к земле. И последнее, что осознал еще, погружаясь в омут — был смех: серебристый, ласковый, так не похожий на смех Батрисс.