Спецоперация, или Где вы были 4000 лет? (СИ)

Петр начал фантазировать о том, что было бы, если бы он хотел убить себя. Мысли о самоубийстве посещали его и раньше, но это уже в прошлом.
Важно ли, чем человек себя убивает? Несет ли орудие убийства какой-то смысл? Если в жизни смысла нет, то должен же он быть хотя бы в смерти?
Петр был ответственным молодым человеком, поэтому подумал о том, что нужно написать предсмертную записку на всякий случай, если эксперимент будет неудачным. Для кого? Для мамы? Нет. Ему надоело перед ней все время оправдываться, хотя бы сейчас он хотел от нее освободиться. Для Андрея? Вряд ли его смерть сильно повлияет на друга, но, скорее всего, он немного расстроится. Так и не решив, для кого он пишет свои, возможно, последние слова, он все же взял ручку, клочок бумаги и вывел ровным почерком: «Я сделал это, чтобы не чувствовать себя жертвой. Жертва не может решить свою судьбу. Я смог».
Была ли смерть Офелии причиной его порыва поставить эксперимент на себе, перейти от хомяков к человеку? Скорее нет, но она стала той последней каплей, которая переполнила чашу бессмысленности бытия в том виде, в котором он его проживал.
Петр посмотрел на хомяков: они жили своей незатейливой жизнью: ели, спали, спаривались, крутили колесо. Вопрос выбора перед ними никогда не стоял. А человек вынужден выбирать даже орудие смерти. В квартире, когда он заселился, обнаружился старый военный револьвер. Одному богу известно, как он сюда попал. О револьвере он Офелии не сказал, просто положил его в шкаф, на самую дальнюю полку, завалив тряпками. Петр достал его, посмотрел, он стреляет вообще? Задумался о том, подходит ли ему огнестрельное оружие в качестве орудия самоубийства. Даже если он сможет нажать на курок, что будет дальше? Его мозги разлетятся по всей комнате, и кто-то, кто придет сюда после, будет брезгливо смотреть на эту кашу из биоматериала, которую раньше он считал своим несомненным преимуществом перед той массой людей, которых в новостях называли глубинным народом.
А если веревка? Повешенные вызывали у него отвращение. Он их никогда лично не видел, но, когда думал об этом, вспоминал старые фильмы, где показывали, как фашисты вешают партизан. Он не хотел быть фашистом и вешать себя. Он вовсе ничего не хотел иметь общего с фашизмом.
Зачем он пошел на этот эксперимент? Он жил в городе-миллионнике, работал лаборантом, имел небольшие накопления, которые потом стали бы первоначальным взносом на ипотеку. И это было бы неплохо, но бессмысленно. Особенно теперь, когда мир разделился на черное и белое. И он остался где-то посередине. Даже не посередине — он завис в каком-то пространстве-времени, где нет ни имен, ни глаголов, только прилагательные.
Его образование не давало ему присоединиться к черному, но и к белому он присоединиться не мог, не чувствовал для этого достаточно сил и возможностей. Или он просто боялся. И страх стал преследовать его.
Чувствовать себя жертвой. Ведь не просто так он написал именно это. Петр знал, как это, но больше не хотел. Он чувствовал себя жертвой, когда узнал о том, что его Страна вторглась в Соседнюю Страну. Но он не принимал этого решения, он был жертвой, как и другие, кто проживал травму свидетеля. Через неделю после объявления спецоперации от него ушла девушка, потому что он «мямля» и четко не может выразить свою позицию в связи с тем, что мир разделился на черное и белое, и она, конечно же уходит к тому, кто за белых. Он перестал спать, но не потому, что она ушла, а потому что его стало преследовать чувство, что он забыл что-то важное. Во сне он ловил эти воспоминания за хвост и, когда просыпался, ощущал, что видел именно то, что нужно, но в бодрствовании опять забывал. Потом он вообще перестал нормально спать.
Петр пошел к психотерапевту, тот поставил диагноз: «Да у вас депрессивное расстройство, молодой человек». Выписал ему седативные вещества, антидепрессантов и снотворное, вдогонку крикнув, чтобы тот не переживал, сейчас все стали хуже спать.
Таблетки помогали чувствовать себя спокойней. Но ощущение, что он забыл что-то важное, стало еще сильнее и противнее.
 
Таблетки! Он купил их очень много, на полгода, опасаясь, что они пропадут из аптеки. А потом произошел секс с Офелией, он по-настоящему влюбился в нее, и таблетки стали обузой. И он начал избавляться от ощущения жертвы и того, что он забыл что-то важное.
Если бы он хотел себя убить, можно было выпить несколько пачек сразу.
Взгляд Петра опять упал на хомяков, и он вспомнил, как вчера вводил им вещество, о котором рассказывал Офелии, и животные впадали в состояние, похожее на предсмертное. Некоторые потом выходили из него, а некоторые сдыхали. Пожалуй, сейчас настал хороший момент, чтобы попробовать его на человеке.
Петр рассчитал дозу. Набрал в шприц жидкости немного больше, чем нужно было по расчету, чтобы наверняка подействовало. Он смял и выкинул предсмертную записку в мусорное ведро. В ней тоже не было смысла. На какой-то момент ему стало уже все равно, выживет он или нет. Хорошее настроение для эксперимента.
Прощупал вену и медленно начал вводить вещество, надеясь, что это приведет его туда, где сейчас Офелия. Он не может отпустить ее так — так нечестно. Надо поговорить.
Какое-то время ничего не происходило, и Петр подумывал уже о том, что неправильно рассчитал дозу. Он смотрел на часы, прошло уже три минуты. Секундная стрелка стала двигаться медленнее, задрожала, а потом остановилась.
Ему послышались какие-то голоса, вернее два голоса, оба мужских.
Он обернулся. Перед ним стояли два существа: одно в коричневом балахоне с капюшоном (представилось служителем Жизни), другое в виде мужика в черной кожаной одежде (представился уполномоченным послом Смерти).
— Ну и что мы с ним будем делать? — спросил мужик в кожанке.
— Опять подвис, завис, — со скукой в голосе констатировал человек в коричневом балахоне с капюшоном.
— Я не хочу его забирать. Он меня не уважает. Зачем мне такие?
— Мне он тоже не нужен. Я уже на него столько сил положил, и все без толку.
— Но мы же не можем оставить его так надолго. Это как-то не соответствуют духу гуманизма, соглашение о котором мы подписали с Большими.
Фигуры какое-то время сидели неподвижно, застыв, как в немом кино. И тут человек в балахоне заметил клетки с хомяками.
— Кажется у меня есть идея, — сказал он и подмигнул кожаному.
А Петр почувствовал, как покидает свое тело, видит его как будто со стороны и становится невесомым. Чувство легкости сменилось каким-то странным ощущением затягивания в черную дыру. Он не сопротивлялся. И еще через мгновение понял, что смотрит на комнату глазами хомяка.
Он пробирался в темноте, ориентируясь в пространстве, как в норе, похожей на ту, что бесконечное количество времени он рыл в своей Клетке. Он искал. Инстинкт поиска был у него в крови.
Рыть нору, чтобы что-то найти, даже когда Клетка давит на тебя, даже если твой дом перевернулся, а другие говорят: «Хватит крутить это колесо, ты стоишь на месте». То, что для них было колесом, для него являлось смыслом жизни, бесконечной норой, тоннелем, дающим надежду вывести его куда-то в другое место. Куда? На этот вопрос он не мог ответить. Он верил, что там, за Клеткой, что-то есть. Но что? Ответа не было, ведь никто еще Оттуда не возвращался. Кроме одного, его учителя, который принял мученическую смерть ради спасения других, кто жил в Клетке. Они наблюдали за тем, как мучили их собрата, их учителя, вырезая острым ножом на его животе крест. Теперь знания, которые нес учитель, в Клетке называли CRISТ как напоминание о том кресте. Сначала учение носило название CНRISТ, но со временем вторая буква затерялась.
Для Больших, убийц, которые мучали их учителя, Сус был обычным, таким же, как и другие, сидящим в Клетке маленьким безобидным животным, рожденным для того, чтобы использовать его в опытах. Для этого его, как и других, кормили, поили — в общем, позволяли жить своей жизнью до поры до времени.
После того случая с Сусом других долго не трогали.