Спецоперация, или Где вы были 4000 лет? (СИ)
В пологом спуске-коридоре, который вел в склеп, стояли повозки и волы с их погонщиками, которые тоже выпили яд и теперь ждали свою госпожу. Мертвая жрица принесет мир и спокойствие всему городу. И главное — эти варвары-акадцы покинут их землю.
Он прокручивал эту картину много раз, пока не заметил, что в комнате стало темнеть. Пришло время праздничного ужина накануне дня усопших. Просто разделить то, что послали боги, с другими храмовыми служителями.
Подали мучные лепешки, гороховую похлебку, баранину с чесноком и пахучими травами, сыр и сласти из муки и финиковой патоки. Все с удовольствием поедали огромное количество еды, восхваляя богов, принесших в этом году такое изобилие. И только Ашера и Элайя не притронулись к еде.
— Сегодня родит, — подумал Элайя.
— Сегодня нога будет мучить его целую ночь, — подумала Ашера.
Он ворочался и не мог заснуть в своей келье, в постели, посыпанной душистыми травами от насекомых.
Она в своей пела песню, конечно же о нем, конечно же, ему:
Жених, сердцу любезный, божественна красота твоя,
Мой милый, Лев, сердцу любезный, ты покорил меня.
Я трепещу перед тобой.
Жених, ты поведешь меня в свою спальню,
Жених, дай я приласкаю тебя,
Драгоценные ласки мои слаще меда,
Дай приласкаю тебя.
Матери нет у меня, ты мать моя,
Отца нет у меня, ты отец мой.
Мой милый, Лев, сердцу любезный, ты покорил меня…
— Ой! Что это? — теплая вода полилась у Ашеры по ногам и на полу очень скоро образовалась целая лужа.
Озноб охватил ее тело, а потом и необъяснимое чувство тревоги. Когда пришла повитуха, Ашера вместо приветствия простонала в такт схваткам: «Я сегодня умру».
Чем короче был промежуток между схватками, тем больше ей нужно было прилагать усилий, чтобы быть в сознании.
— Позови Элайу. Хочу видеть его перед смертью.
Повитуха посмотрела в почти стеклянные глаза роженицы, она знала этот взгляд, поэтому не спорила. Эн (так обращались к верховному жрецу) жил в противоположном крыле храма, она боялась, что не успеет. Но никого послать было нельзя, это могло вызвать подозрения. Главный жрец не имел права видеть, как земные женщины рожают.
— Иди, иначе я поползу туда сама.
Уже немолодые ноги жрицы-повитухи бежали как никогда быстро и в то же время тихо. Как будто ей опять было 16, и она снова кралась по этим узким коридорам, подслушивая, не творится ли чего непристойного за какой-то из дверей.
— О великий Эн, она умирает. И простите, что я без приглашения, но…
Жрец выбежал, ничего не сказав и не закрыв дверь. Его большое могучее тело разрывало собою пространство бесконечных коридоров. И не прошло и пары минут, как он ворвался в келью Ашеры.
Он сел рядом, она посмотрела на него глазами, полными тоски и боли. Такие глаза обычно были у священных коров, которых забивали в честь богини Иштар, когда молот был уже занесен над их мордой.
— Прости меня. Я и тебя убил. Глупый, маленький барашек. Я хотел тебя оберегать, не получилось. Ты меня связывала с ней, с Эльмештум.
— Пожалуйста, пусть наша дочь растет при тебе в храме. А потом отпусти ее на волю. Назови ее Эльмештум.
— Не могу. Боги покарают храм за это.
— Назови. И… Тихо. Посмотри в окно. Вон осталась только одна звезда. Светает. Я хочу спеть тебе напоследок. О том, как я люблю тебя. И пройдет много лет и веков, мы встретимся. И я все так же буду любить тебя.
Муж, назначенный мне Энлилем,
Дай окажу тебе я ласку,
В опочивальне твоей медовой,
Буду радовать сердце твое навсегда…
Оборвалась песня Ашеры криком младенца. И в эту минуту в келью вернулась повитуха. Эн стоял на коленях, в руках у него кричал красный комок.
— Это мальчик. А она умерла.
Повитуха перерезала пуповину, обработала и помыла ребенка, завернула его в тогу Ашеры, передала жрецу. И через какое-то время, протянула пузырек с прозрачной жидкостью.
— Смажьте ему губы, вот.
Эн не шелохнулся, он молчал.
— Я сделаю это сама. Дайте младенца.
Он передал ей младенца и вышел из комнаты. Выходя, он приказал:
— После того, как закончишь с младенцем, подготовь тело Ашеры к похоронам.
Жрице очень хотелось спросить Элайю, зачем он хочет отправить младенца на тот свет, ведь можно было бы просто его отдать кому-то на воспитание. Но она не задавала этого вопроса, она вообще привыкла не болтать лишнего и не лезть не в свое дело.
А Элайя шел и думал, что теперь пророчество богов о том, что его убьет собственный сын, которое он услышал накануне смерти Эльмештум, не сбудется, потому что единственный его сын, только родившись, умерщвлен, а больше таких ошибок он не допустит. Когда он услышал пророчество, то не придал ему значения. Но позже, узнав о беременности Ашеры, вспомнил его. Живот Ашеры рос, а тревога Элайи становилась сильнее. Он не мог допустить своей смерти. Его смерть означала бы не только его личный конец, но и конец той жизни в Шумере, которой было много тысяч лет.
Повитуха держала младенца в руках, укачивала его, чтобы он не плакал, думала о том, что с вечера осталось козье молоко и надо бы покормить малыша. Посмотрела на уже мертвое тело Ашеры. И, как будто та могла ее услышать, говорила вслух.
— У моей младшей сестры нет детей. Я отнесу им его, ночью никто не заметит. А они скажут людям, что подкинули. Такое иногда бывает. Муж ее — уважаемый человек, у него посудная мастерская, гончар он. Мальчику у них хорошо будет. Никто ничего не узнает. И эн будет доволен, и ребенок жив. Никто никогда не узнает, чей это ребенок. Никто не должен знать.
Но сомнения все же мучили ее, ведь она нарушала шумерские законы и, что еще хуже, волю верховного жреца. Что же теперь будет? Ей хотелось быть верной служительницей своего эна. Но иногда она делала что-то, о чем он не знал, тогда, когда в ней просыпалась сила и воля. К тому же, она прожила в храме всю свою жизнь, и неплохо разбиралась в том, когда нужно взять ситуацию в свои руки. Ей было 14 лет, когда Элайю, будущего жреца, а тогда 7-летнего мальчика привезли из дворца.
После недолгих сомнений она решила, что отнесет новорожденного к своей сестре, а жрецу ничего не скажет. Она умела держать язык за зубами и скрывать чужие тайны.
Она помолилась, закрыла покойнице глаза и тихо выбралась из храма.
Ночь была жаркой и тихой. Пели ночные птицы. Младенец посапывал, завернутый в материнскую тогу, наевшись козьего молока.
Повитуха торопилась в дом, этот дом она знала с детства, поскольку там родилась.
У нее были ключи от двери от внешнего и внутреннего двора дома. Дверца с улицы вела в сени, где стояла ситула, небольшой сосуд без ручки, в которой была вода для омовения ног. Здесь же хранился хозяйственный инвентарь. Отсюда, наискосок от уличной, другая дверь вела на внутренний дворик, который, как и сени, был вымощен обожженным кирпичом. На двери у выхода из сеней висел оберег от злых духов — головка демона. Он висел тут и во времена ее детства.
Тихо она прокралась сначала в людскую, помещение для рабов и мальчиков-подмастерьев, а потом через спящие тела в кухню. В кухне был врыт в землю очаг и кирпичная плита, в которой даже в темноте виднелись углубления для раскаленных углей. В детстве она любила наблюдать, как тлеют угольки и мечтать о дальних странах и волшебных существах. Мебелью служили низкие столы и стулья с высокими спинками. На полу стояла домашняя посуда, изготовленная на заказ, из глины, камня, меди и бронзы. Были также корзины и короба, сделанные из тростника и древесины. Прежде, чем покинуть помещение, она прошла в дальний угол к семейному мавзолею, где были похоронены ее предки, в том числе и ее отец, поклонилась и выставила вперед в вытянутых руках младенца, как будто показывая его кому-то. Она прошептала короткую молитву, в которой просила предков принять мальчика в свою семью и быть к нему благосклонными. После этого она поднялась на второй этаж и постучала в одну из дверей. Дверь очень быстро открыли. Женщина вошла внутрь. Полы и стены комнаты были покрыты тростниковыми циновками, также на стенах висели шерстяные ковры, а на полу красовались мягкие половики из шкур.