Сдавайся, Рыжая (СИ)
— Я и не собиралась брать, — краснею я, одергивая тянущуюся к гвоздику ручонку. — Я совсем не такая.
Я правда не такая. Что-то в голове перемкнуло, вы же знаете, моя рука непослушная. То к кубикам пресса бесстыдно лезет, то к картинам дорогим.
— Ага. Я заметил. — щурится подозревающий меня всегда, и везде, и во всем мажорчик.
— Не ходи за мной, — прошу, подымаясь по лестнице. — Иди, готовь бутерброды. Ты обещал накормить, после того, как я от страха перед Флаффи почти упала в обморок на сене.
А потом псих меня принес в свою спальню на втором этаже, и нет бы на руках донести, но джентльмен в нем крепко спит после вчерашнего унижения, поэтому моя головушка больно стукалась о ступеньки, пока негодяй заботливо тянул меня за лодыжку. До сих пор затылок ноет.
— Я не могу надолго выпускать тебя из поля зрения. В доме слишком много окон.
— На улице шторм, так что я ни за какие коврижки не высунусь из окна.
— С трудом верится.
Захожу обратно в комнату. Рассматриваю элитный ремонт, мажорские потолки и шикарную кровать, подхожу к клетке с крысой. Что?!
— А-а-а! — вылетает изо рта самой собой.
— Не пугай Искорку. — достает этот ужас из клетки, и тепло пялится на ее бусиновидные глазки и торчащий во все стороны хохолок.
— Искорка? — кривлюсь я, глядя на это чудовище.
И на крыску в его руках.
— Она создает искорки между нами.
— Вот ты псих. — на этот раз я становлюсь белее полотна. — Ты что, привез сюда ту больную крысу?
— А что такого? — вздергивает бровку. — Я люблю и лелею беззащитных созданий. Наш семейный ветеринар сделал ей все прививки. А еще посадил на диету. Она мелкая и милая. Смотри как смешно пищит, — берет ее за шкирку двумя верзильими пальчиками. — Прям как ты.
— Она тебя боится просто.
— Ну надо же, — искренне удивляется мажор, глядя на меня инопланетными темными глазищами. — Получается, и ты меня боишься?
— Не получается, — скрещиваю руки на груди. — Когда тебя душат, писк сам собой вырывается. Невольно.
— Я тебя никогда не душил, — усмехается псих высокомерно. — Если бы я это сделал, ты бы уже откинулась.
— А что ты тогда делал?!
— Так, поглаживал нежненько. Ты же любишь ласку.
Мое лицо после этой фразы сереет сильнее штормовых тучек за окном. Припадаю пришибленно головой к прохладненькому окну.
— Ты это называешь нежненько?! — гневаюсь я. — При этом шептал мне всякие гадости!
— Я думал, тебя это возбуждает. Разве нет?
— Придурок… — шиплю я. — Ну, до чего же придурок…
— Хочешь, прямо сейчас повторим? — широко улыбается, становясь похожим на маньяка. Когда он так делает, я уверена — в него вселяется демон из преисподней.
— Сгинь, нечистая сила. — прошу я настойчиво. — Окропи себя святой водой.
— Предоставлю это дело тебе.
— Я не слишком сильна в древней латыни. И от психиатрии далека. Найди себе другую жертву.
— Не могу. Я уже выбрал тебя.
— Вот невезуха. — искренне хныкаю я, присаживаясь на кровать. Лицо горящее кладу в ладошки. — И что же мне делать?
— Согласиться быть моей.
— А?! — не верю своему счастью. — Есть другие варианты?
— Отрабатывать долг честным путем.
— Мне не хочется продавать свое тело за копейки.
— В смысле за копейки? — на лбу мажора появляется знак перезагрузки. — Ты за тачку целое состояние должна.
— Ты рекордно низко оцениваешь юную рыжеволосую деву. И ее бесценный вклад в общество.
— Не начинай. — на этот раз гневается мажор. — И не беси.
— Ладно, — вздыхаю тяжко. — Я готова подумать.
— Это как? — сводит бровки на переносице, засовывая несчастную Искорку обратно в клетку. Та тут же устремляется в бег по крутящемуся разноцветному колесу. А что ей еще остается? Он ей организовал в клетке целый замок.
— Стать твоей. Я готова обдумать этот вариант.
— Ух. — псих хватается за область своего жестоко — беспощадного — чудовищного сердца. — Это огромный шаг вперед, Рыжая. Предлагаю это отметить.
Отмечаем чаем травяным и бутербродами, сидя на мягкой качели огромной лоджии с панорамными окнами, любуясь прекрасным штормом за окном. Точнее, я чаем. Он нагло пьет пузырьковый лимонад.
Так вот, любуемся штормом. И немного друг-другом…
Пару раз целуемся между бутербродами… Ой, ну, даже оправдываться не хочется… Он меня принуждает, вы же знаете.
Обнимает крепко, целует сладко, пахнет вкусно. Все по схеме великого соблазнителя.
И я действительно думаю, что может будет лучше сдаться? Такой вариант сейчас мне кажется самым приемлемым. Да и мажор, по-моему, симпатичный. Где еще я найду такого смазливенького богатого парня с инопланетными глазами? А с его чудаковатостью можно смириться.
Да. Решено. Сдаюсь.
У меня нет другого выбора.
Я сломлена, разбита, и немного влюблена.
Но вариант этот отметается ближе к вечеру, когда я, почти счастливая, вышагиваю по подземной парковке к машине психа, где должен уже ждать личный водитель, так как мажорчик выпил много лимонада и не может садиться за руль. Пока он сильно довольный закрывает дом, и загоняет Флаффи в вольер, я обдумываю, что хочу поесть. Что-нибудь сильно дорогое и сильно вкусное. И обязательно устрицы надо попробовать. Когда встречаешься с мажором, можно ни в чем себе не отказывать. В наших планах поехать в ресторан поужинать, но внезапно я останавливаюсь, как вкопанная.
— Ты!.. — кричу, подняв указательный взбешенный пальчик.
— Я… — замирает передо мной депутат бу-бу-бу. Зевонский Михаил, собственной персоной. Он не успел снять шляпку водителя, и бейджик все еще при нем. В милом таком костюмчике… Но это костюмчик вовсе не депутата, ребят. — Анна, не серчайте.
Мое серое лицо в миг искажается маской бешенства.
— Негодяй. Прокляну.
Никогда я не буду принадлежать Психу.
Никогда.
Обманщик. Козлина зеленоусая. Чудовище.
— Я простой водитель. Побойтесь Бога. У меня семья. Не проклинайте, Госпожа, — дражайше просит депутат, который когда-то плевался в меня слюной, махал кулаком и требовал вернуть огромные денежки за спортивный автомобиль. Который, к слову, как вы понимаете, вовсе не принадлежит ему.
Из-за этого я попала в круговорот ужаса, подчинения и преклонения перед психом.
Я так и знала! Ну нет в городе нашем больше такой дорогущей тачки. Знала ведь, знала, чувствовала! Псих опять меня провел…
Делаю глубокий вдох. Прикрываю глазки, пытаясь успокоиться. Унять сердцебиение.
— Отвезите меня в аэропорт. — прошу, ощущая, что мне очень хочется прибить кого-нибудь.
— Сейчас придет мой сменщик. Матвей Алексеевич просил не попадаться вам на глаза. — объясняет депутат, аккуратно придерживая водительскую шапочку на затылке. Его щечки розовеют. — Я должен бежать, а то будет штраф. Или еще хуже — увольнение.
Вдох. Вдох. Вдох. Ну, Матвей Алексеевич! Я тебе покажу!
Я никогда не сдамся!
Давлю невинную улыбочку.
— Понимаете, он не придет. У него ремонт.
— М?..
— У меня критические дни. Все обои в доме разукрасила…
— А? — багровеет депутат. Его глазик смущенно дергается.
Эта отмазка всегда выручает. Эта отмазка для истинных леди.
Мужчины падают передо мной ниц, когда я это говорю.
— Хлещет, как торнадо в Пекине, — скрещиваю ножки. Хлопаю кокетливо ресничками. Губку невинно прикусываю.
— Мне надо уточнить у Матвея Алексеевича.
— Элитные обои. Целое состояние стоят. А я ведь могу еще и паркет залить. Вы понимаете, к чему я клоню?
— Нет. — мотает головой.
— Он требовал меня срочно отвезти. Штрафанет вас, если не поможете. Но скорее всего — уволит. Без пропитания вашу семью оставит. Я, кстати, девушка его. У нас с ним… любовь. Сильная. Он ради меня убить готов.
— А в аэропорт зачем? — удивляется депутат, сняв шляпу и приложив ее к своей трепещущей от моих девичьих чар груди.
— У них в аптеке хорошие прокладки продаются. Таких по городу больше нигде нет. Ночные. С поролоном.