Венецианский бархат
Руки его начинали гореть, как в огне, когда она смотрела на него вот так.
На рассвете он сбежал из дома и, даже не умывшись, быстрым шагом направился в stamperia. Пахучая жидкость до сих пор жгла ему глаза и цеплялась за волосы. В тихом дворе он принялся украдкой плескать на себя ледяной водой из колодца, чувствуя себя униженным и обманутым. Теперь все могли видеть, что его выгнали из собственного дома.
Это чума так изменила ее, пытался убедить он себя. Ранние симптомы ее угнетенного состояния, пожалуй, свидетельствовали о том, что болезнь набирала силу. Но теперь, выздоровев, она, похоже, не получала ни малейшего удовольствия от того, что осталась жива. Она избегала общения с другими людьми и даже стала посылать на Риальто вместо себя служанку, оставаясь равнодушной к спелости и вкусу винограда или слив, тогда как раньше уделяла им самое пристальное внимание.
Венделин вдруг вспомнил, как давным‑давно, еще когда он ухаживал за нею, она взяла его за палец и осторожно провела им по пушистой кожице абрикоса. Он вспомнил, как потом они съели этот абрикос вместе и как она смеялась: «Ecco, любимый, нам обоим досталось по кусочку солнечного света!»
Венделин вспомнил, как любил слушать шорох ее платья, когда она поднималась по лестнице, и звяканье ее браслетов, когда она откладывала в сторону вилку. Люссиета обладала потрясающим чувством аромата, каким-то ретроспективно-историческим его ощущением! Своим крошечным носиком она улавливала старые запахи и запросто могла определить, чем они пахли в молодости. Разумеется, подобно всем венецианцам, она больше всего обожала запахи рыбы, соленой воды и дорогих духов… И запах его собственной шеи каждую ночь, когда он целовал ее. Потому что тогда она зарывалась носом в складки его кожи.
Она стремилась прожить каждый день сполна. Ее крошечная крепкая фигурка буквально излучала счастье. Груди ее так и норовили выпрыгнуть из корсажа. Она в любую минуту готова была разразиться звонким смехом. Из нее на каждом шагу вылетали маленькие радости, разноцветные и невесомые, как золотистые пылинки. Губы ее всегда готовы были сложиться в лукавую улыбку, запечатлевая невесомые поцелуи на его руке, локте, щеках, сопровождая их восклицаниями: «Ага! Тебя преследуют бабочки!» Она могла усадить на одну руку сына, на другую – кота и пуститься с ними в бесшабашный пляс, кружась, словно балерина, с ними обоими по кухне. Их сын радостно смеялся довольным детским смехом; даже кот прятал коготки и подбирал хвост, устраиваясь поудобнее на сгибе ее локтя, словно и ему, подобно Венделину, хотелось оказаться поближе к источнику этого незамутненного счастья. А потом она сочно целовала сына и кота в макушки и подбрасывала обоих на мгновение вверх, пока они вновь не приземлялись ей на руки смеющимся клубочками шерсти и нежной розовой кожи, а она зарывалась в них лицом, осыпая их поцелуями.
Но этот образ потускнел в его памяти, сменившись видением той жены, которая была у него сейчас, соломенной вдовы, сырой, как намокшая веревка, которая выскальзывала из его объятий, неподвижно лежала на постели или съеживалась на стуле.
«Она больше не хочет жить, – подумал он, – а ведь раньше она олицетворяла собой всю радость жизни». И тут ему в голову пришла дикая, невозможная и страшная мысль. Венделин развернулся и побежал, не разбирая дороги, в сторону дома.
Глава шестая
…Любовь встречает его во всеоружии, Даже когда он наг, как дитя.
Паола снова пришла говорить мне гадости. Подобно ведьме, она всегда знает, куда уколоть меня, чтобы я корчилась от боли у нее на глазах.
Она принесла тарелку с фруктами, которую держала перед собой на вытянутых руках, словно таран, когда я отворила дверь. Я не пригласила ее внутрь, но она все равно вошла и последовала за моими безжизненными шагами на кухню. Там она взглянула мне прямо в лицо и заявила:
– Если хочешь знать, твой муж не изменяет тебе.
Но мне-то известно, что она имеет в виду нечто совершенно противоположное. Она, которая проводит ночи на улицах, встречаясь с рыжеволосым мужчиной. Откуда мне знать, быть может, она тоже продает свое тело, как…
Я захлопываю рот и не говорю ничего. Я не тянусь к фруктам, я не хочу, чтобы она заметила, что руки мои стали тонкими, прозрачными и безжизненными, словно увядшие водоросли.
После того как она ушла, я вновь взялась за книгу, в которой написано, как избавиться от жены.
Книга говорит, что низкорослая жена должна подойти к табуретке. Она говорит, что низкорослая жена должна взобраться на нее.
Я больше не могу этого выносить.
Я вновь перечитываю последнюю записку из ящика.
«Я хочу видеть воздух под твоими танцующими ногами».
Я больше не сомневаюсь в том, чего он хочет. Я устала бороться и с его холодным сердцем, и со своим подступающим помешательством.
Пожалуй, история любви получилась недолгой. Зато она принадлежала мне.
Браслеты мои стали такими тяжелыми, что я с трудом поднимаю руки.
И как легко история любви может превратиться в страшную сказку о привидениях.
Однажды я предрекла, что когда-нибудь у fondaco появится собственное привидение. Теперь мне кажется, что им стану я.
* * *Бруно сидел на Пьяцетте, на которой царила какая-то сверхъестественная тишина, и смотрел на колонны.
Он репетировал чудовищную боль, которую вскоре предстояло испытать и ему, и ей. Вот на этом самом возвышении Сосию привяжут к плетеной раме, после чего выпорют хлыстом и заклеймят. Метка ведьмы навечно будет выжжена у нее на щеках. И запах ее горелой плоти заглушит ее же собственные крики.
Ему уже доводилось видеть процедуру клеймения. Он вспомнил раскаленное свечение железного тавро, гревшегося в мареве углей, и белые искры, срывавшиеся с него, когда палач вынул прут из пламени. Толпа затаила дыхание, переводя взгляд с раскаленного металла на щеки мужчины, торговца заклинаниями, которому предстояло носить на себе его печать. В самый последний момент Бруно отвел глаза, но он хорошо запомнил невыносимо сладкий аромат горелого мяса и поросячий визг мужчины, когда металл приблизился к его плоти. А потом наступила долгая тишина, которую нарушил еще один нечеловеческий вопль, пронзивший воздух, словно атакующая хищная птица. Он раздался слишком поздно, когда все уже сочли, что человек не чувствует боли. Это было хуже всего, потому что зрители вновь и вновь мысленно переживали последние невообразимые мгновения его безмолвных страданий.
Сосия никогда не плакала, но он знал, что она пронзительно закричит в этот момент, когда железо устремится к ней.
Он прислушался, глядя на campanile [213]. Каждый из пяти ее колоколов имел собственное предназначение. Самый маленький из них, Maleficio, возвещал смертные приговоры, отбивая звонкие удары, похожие на капли крови. Сегодня он не зазвонит, объявляя всему миру о смерти Сосии, но это будет чистой воды лицемерием. Сосия не сможет пережить пытку.
Над крышами домов заухала сова. Бруно вспомнил старинное суеверие – крик совы означал, что где-то неподалеку девушка лишилась невинности. Он сидел, сжавшись в комок, облитый лунным светом, и вспоминал, как это случилось с ним самим в объятиях Сосии.
В голове у него забрезжил некий план, слишком отвратительный, чтобы рассматривать его всерьез.
С наступлением рассвета Бруно отправился на работу. Вынырнув из тени, у двери его приветствовал Фелис Феличиано, обнял и ласково погладил по спине.
– Но почему? – простонал Бруно.
Фелис ответил:
– Дело Сосии лишний раз продемонстрировало то, что всегда подозревали сенаторы… Низкорожденный чужестранец всегда может сыграть на чувствах благородного вельможи-венецианца, чтобы опозорить и погубить его, а ведь тот, в конце концов, является частью государства.
Бруно пролепетал: