Венецианский бархат
Сосия повернулась спиной к его голосу, и лишь барабанная дробь ее пальцев выдавала, что она отдает себе отчет в его присутствии.
– Тебе никогда не стать мученицей, – крикнул он ей в конце, – если ты на это рассчитываешь. Ne pravi se pita od govana – из дерьма не испечешь пирог.
Здесь его ожидала богатая пожива; поглазеть на заключенную стекалось великое множество зевак, что давало ему великолепную возможность заарканить их своими пустыми брючинами. Он даже решил поселиться здесь, словно ее персональный страж или опекун. Для толпы он исполнял свои маленькие танцы, размахивая руками, как завзятая балерина, и дергая резиновыми ногами, словно парой марионеток на ниточках. Он проторчал у камеры три дня, пока его не прогнали оттуда Signori, получившие жалобы на то, что он загораживает доступ к самой большой достопримечательности Венеции.
* * *Я знаю, что мой муж думает о жене еврея. Не спрашивайте, откуда мне это известно. Я просто знаю, и от этого знания мне становится плохо, еще хуже, чем раньше.
Я знаю, что он проходит мимо ее камеры и думает о ней. Она – умная женщина, которая любит книги, в отличие от меня. Я думаю, он платит еврею, чтобы тот приходил ко мне, и, каждый раз вкладывая золото в его бледную ладонь, муж должен представлять, как оно смотрится на белой коже жены еврея, как раньше – на моей.
Я слышала, что мужчины у нее бывали десятками, так что она даже не знала, кто в данный момент лежит на ней сверху или пристроился сзади, и что она занималась этим без любви, только ради собственного удовольствия, всякий раз, когда ей приходила такая блажь, подобно дикому зверю в лесу.
В голову мне приходит гадкая мысль о том, что мой муж был одним из них и потому так изменился. Если она – ведьма, тогда ее заклятие могло добраться и до меня. Наверное, это она писала мне так называемые любовные письма; во всяком случае, именно ее рука направляла его руку.
Мысль о том, что мой муж был с ней, мне невыносима. Я чувствую, как в горле у меня рождается крик, но я не могу выпустить его на волю, иначе он услышит и придет узнать, что случилось. Он остановится, опершись ладонью о дверную притолоку, и не подойдет ко мне вплотную, а будет смотреть на меня, и на лице его опять появится это выражение, которое казалось мне таким знакомым, но теперь я его не знаю.
Когда он придет сюда снова, я обнюхаю его в поисках ее запаха, чтобы узнать, был ли он с ней.
Думаю, что я этого не вынесу и умру от боли, но потом понимаю, что сделала очередной вдох и все еще живу, хотя и не хочу этого.
В том, насколько мне плохо, есть своя роскошь. Даже величие, если хотите. Теперь я часто спрашиваю себя: та любовь, которую мы делили вдвоем, мой муж и я, возносила нас на самую высокую вершину рая, но соответствует ли она глубине той ямы, в которой мы оказались сейчас? Не помню.
Я думаю о целом мире плохой любви. Бруно, славный молодой работник моего мужа, любит эту ведьму, Сосию. Она сама, как сказала мне Катерина, любит Фелиса, который не любит никого, кроме себя и еще красоты, и который предпочитает покупать продажную любовь вместо того, чтобы поселиться с какой-нибудь женщиной. Я люблю своего мужа, который тоже может хотеть Сосию. А теперь, я думаю, еврей любит меня.
Глава пятая
…Ныне тебя я узнал и ежели жарче пылаю, Много ты кажешься мне хуже и ниже теперь. Спросишь: как? почему? При таком вероломстве любовник Может сильнее любить, но уж не так уважать.
Бруно приходил к решетке ее камеры каждый вечер и ждал, пока не уйдет Рабино, глядя, как тает его худощавая тень в неосвещенном переулке. Поначалу он думал, что ему будет любопытно увидеть мужа Сосии, объект столь многих его болезненных фантазий. Но теперь Рабино казался ему лишним и ненужным, одним из тех, кто всего лишь пользовался Сосией.
«А для самого Рабино, – думал Бруно, – это всего лишь очередное злосчастное дежурство. Он привык говорить последнее “прощай” людям, а я – нет. У меня не в обычае терять друзей в столь публичной манере. Я даже не попрощался со своими родителями после того, как они умерли».
Перед его внутренним взором вдруг встали, как живые, его отец и мать, веселые и смеющиеся, держащиеся за руки. Быть может, подумал он, именно то, что он не попрощался с ними, и сохранило память о них.
Он заглянул в камеру. Сосия не желала смотреть в его сторону.
Но он все равно разговаривал с ней, как если бы она лишилась чувств и звук его голоса мог вернуть ее к жизни. Он рассказывал ей о том, что узнал за годы их знакомства. Глядя на воду, покрытую рябью, отчего она походила на взъерошенную шерсть облезлого кота, он говорил с ней обо всем, что приходило ему в голову.
– Вслушайся в шум волн, Сосия. Это полезно для души. Они измеряют глубину твоей боли и регулируют ее ритм. Чувства, которые бушуют в тебе, вынуждены замедлять свой бег, приспосабливаясь к тому, как они накатываются на берег и вновь отступают. Позволь им помочь тебе, дорогая моя; вслушивайся в них и дыши размеренно: вдох и выдох.
Она слегка повернула голову в сторону воды и, как показалось Бруно, прислушалась. А он продолжал:
– То, что происходит сейчас, не имеет никакого значения для нашей любви. Для нас это даже несущественно. Мы с тобой накрепко связаны друг с другом многими нитями, тесно переплетенными между собой; нельзя просто взять и оборвать плетеный канат любви. Для этого нужно перерезать каждую ниточку по отдельности, но даже тогда любовь будет сопротивляться до последней жилочки, пока и та не оборвется. Вот как я люблю тебя. До последней жилочки.
* * *Посмотреть на нее пожаловал и фра Филиппо. Он захватил с собой небольшую когорту монахинь с Мурано, чьи мечты он распалил подробным описанием прегрешений Сосии. В отличие от монахинь из Сант-Анджело ди Конторта, его собственные были безупречно чисты.
Их строгому надзору он и поручил похожую на поросенка монахиню. Фра Филиппо имел удовольствие видеть ее, одетую в смирительную рубашку и с кляпом во рту.
В качестве награды за труды он пригласил ее надсмотрщиц совершить с ним поездку в Венецию, дабы поближе познакомиться с бедами и несчастьями, которые приносит колдовство.
– Вы только взгляните на нее! Она – живое свидетельство существования дьявола в женском обличье. – И он гордым жестом указал на пленницу, словно своей волей сотворил Сосию, сделав из нее яркий образчик человеческих пороков.
Монахини захихикали, издавая такой звук, словно сухие листья под ногами, прикрывая рты ладошками.
Сосия повернулась на соломе и раздвинула перед ними ноги. Монахини в панике бежали, роняя головные платки, сладкое печенье и небольшие склянки с водой и вином.
Сосия же совершила одну из редких вылазок к решетке. Она выглянула наружу и окинула взглядом улицу, высматривая одну-единственную фигуру: Фелиса Феличиано.
* * *Я уловила исходящий от него запах.
Вернувшись поздно вечером домой с работы, он склонился над тарелкой, и я остановилась у него за спиной. Я обнюхивала его затылок – а он ничего не замечал, – пока не уловила этот запах.
Растерянная и сбитая с толку, я заморгала так часто, что ресницы мои подняли ветер. За ужином губы мои открывались и закрывались, как створки путешествующего моллюска. Пока он жевал, словно кающийся грешник, пригоревшую еду, я глотала желчь и болтала обо всем, кроме того, что занимало меня по-настоящему: остро пахнущей капли пота этой подзаборной шлюхи, этой бродячей собаки из Далмации. А он попросил мазь, жалобно глядя на меня своими покрасневшими глазами, которые, вне всякого сомнения, натрудил тем, что весь вечер пялился на нее через решетку Ее камеры. Он не мог оторваться от Нее.
– Она закончилась, – сообщила я ему, – мази больше нет.
Он пришел в смятение и опустил глаза.
А я подумала: «Быть может, Она у него не одна, и этот запах остался после нескольких шлюх? Неужели я оказалась настолько слепа, что ничего не замечала?»