Малахольный экстрасенс. Дилогия (СИ)

Мне тоже. Когда видишь эти лысые головенки — волосы выпали после химиотерапии, бледные личики, погасшие глаза… Я-то почти сразу перехожу на внутреннее зрение, устремляя его к пораженным органам, а вот Вике приходится таращиться. Отводить взгляд нельзя — дети чувствуют фальшь, а еще нужно улыбаться…
В палату к наиболее тяжелым пациентам нас не пустили — карантин. Иммунитет у детей после химиотерапии никакой, еще схватят инфекцию. К счастью, там имелось окно в коридор. Постоял у него, поработал. Далось трудно. Во-первых, расстояние, во-вторых, терминальная стадия. Организм человека лечит себя сам, лекарства только облегчают задачу. Так было с моим прежним воздействием. Но не в случае рака. Здесь клетки сходят с ума и начинают уничтожать органы человека. Привести их в чувство, воротить прежний алгоритм поведения оказалось нелегко. На привычное воздействие холодом они не реагировали. Пришлось нырять глубже, на клеточный уровень и там разбираться. Получилось не сразу, но пошло. Красный цвет пораженного органа начинал сменяться голубым, причем, как оказалось, достаточно запустить процесс, дальше он идет сам. Уловив эту особенность, я стал действовать по шаблону. Запустил, проконтролировал, занялся другим пациентом. Если что не так, вернусь и повторю.
Возвращаться не пришлось. Меня вызвал Терещенко и сообщил, что эксперимент прошел успешно.
— Заведующей отделением пришлось рассказать о вас, — огорчил, разведя руками. — Извините. Она опытный врач, и все поняла. Обещала молчать. Правда, думала, что вы угощаете детей заряженными конфетами, — он улыбнулся. — Это, кстати, возможно?
Яковлевич уставился на меня.
— Бред! — хмыкнул я.
— Жаль! — вздохнул он. — У меня к вам просьба, Михаил, личная. Есть у меня друг, Яша Лившиц. Росли в одном дворе, учились в одном классе. Я поступил в медицинский институт, он — в военное училище. Служил в танковых войсках. Во времена Хрущева армию сокращали, угодил под это и Яков. Для него это стало ударом — любил танки. У него и отец на них воевал. Пришлось идти на завод. Работал токарем, позже стал мастером — все же высшее образование. Рассчитывал со временем вернуться в армию, но тут в СССР начались гонения на евреев. Яша посмотрел, плюнул и перебрался в Израиль. И вот там сделал карьеру. Танкистов из СССР охотно брали в ЦАХАЛ [55]. Воевал, дослужился до бригадного генерала. Есть у них такое звание.
Я смотрел на Терещенко, не понимая, к чему он клонит.
— У Яши трое детей, — продолжал Яковлевич. — Две старших дочери, и сын Ариэль, Арик. Семнадцать лет. Неоперабельная злокачественная опухоль головного мозга, израильские врачи развели руками. Жить парню от силы два месяца.
Он посмотрел на меня в упор. Так…
— Хотите, чтобы исцелил?
— Прошу, Миша! За кого другого не стал бы, но тут случай особый. Яша мне как брат, а его сын — родной человек. Упреждая ваш вопрос, скажу: друг обещал хранить тайну. Он человек военный, слово сдержит. И еще — десять тысяч долларов. Наличными, из рук в руки.
Хм! Огромная сумма для СССР. Когда разрешат продавать квартиры, в Минске можно будет купить однушку за три тысячи. Но с другой стороны — валюта. Только за владение ею в СССР уголовная статья. Стремно. Я забарабанил пальцами по столешнице. Терещенко понял.
— Не беспокойтесь, Михаил! И я, и Яша будем молчать. Если опасаетесь, оставьте доллары мне. Сохраню, не пропадут.
— Не боитесь ОБХСС?
— Эх, Миша, Миша, — улыбнулся он. — Вы не еврей, потому многое не знаете. Когда в семидесятых начался массовый исход евреев из СССР, встал вопрос: что делать с нажитым имуществом? Везти его с собой глупо, часто вовсе невозможно. Разумеется, можно продать, но куда девать вырученные рубли? В Израиле они не нужны, да и вывезти не дадут: евреев, покидающих СССР, на границе досматривали с особым тщанием. Вот тогда и зародилась система взаимопомощи. Вы продавали здесь имущество, отдавали рубли нужному человеку, взамен за границей получали валюту. Таким образом жившие за границей евреи помогали родственникам в СССР. Если официально выслать валюту, ее отдавали по курсу Госбанка СССР, то есть 66 копеек за доллар. По системе помощи выходило в несколько раз больше. Всем выгодно, все довольны. Я вам больше скажу. Кому, думаете, отходила квартира, которую оставляли уезжающие за границу евреи?
 
— Государству, в смысле исполкому.
— А вот нет. Теоретически — да, но на деле иначе. Уезжавшие евреи прописывали в квартире родственника, и она оставалась ему. Все законно. В семидесятые в Минске государству отошли считанные квартиры евреев, а уехало их — ого-го-го сколько! В конце восьмидесятых ситуация изменилась: оставлять стало некому, слишком многие стали уезжать. Хотя схемы есть, как и люди, готовые сохранить деньги. Так что не волнуйтесь. Доллары вернут по первому требованию.
— Осталось заработать, — вздохнул я. — Рак в терминальной стадии… Ладно, детки, с ними проще, но парню семнадцать лет!
— Постарайтесь, Михаил! Буду вашим должником.
Пациента привезли через день. Выглядел он — краше в гроб кладут. Ну, так оставалось недолго. Лишенная волос голова — следствие химиотерапии, серая кожа, изможденное страданием лицо. Жалко мальчика. На последней стадии рака больных мучают боли — иногда непереносимые. Этому, видно, досталось.
Кроме пациента в палате меня ждали Яковлевич и незнакомый мужчина лет за пятьдесят. Невысокий, худощавый, с острым взглядом карих глаз. В штатском, но военная выправка чувствуется. Он стоял у кровати, на которой сидел мальчик, и смотрел на меня в упор.
— Знакомьтесь! — представил его Терещенко. — Мой друг Яков. А это Михаил.
Генерал протянул мне руку, я ее пожал. Ладонь у него оказалась сильной и твердой.
— Это Ариэль, — указал Терещенко на пациента. — Можно просто Арик. Он не обидится. Так? — он улыбнулся мальчику.
Тот в ответ кивнул.
— Говорит по-русски? — спросил я.
— Да, — ответил генерал.
— Тогда оставьте нас вдвоем.
Не хочу светить перед ним способностями. Генерал хотел что-то сказать, но Терещенко подхватил его под локоть и вывел из палаты. Я взял стул и подсел к мальчику.
— Ляг на живот, — велел. — Будем исцелять.
Арик подчинился. Я положил ему руку на затылок. Нужды в том не имелось, но зачем мальчику знать? Обязательно расскажет отцу. Что у нас тут? Жопа, если коротко. Опухоль на четверть мозга, да еще проросла вглубь. Не удивительно, что ее не стали удалять. Поражены не только твердая мозговая оболочка, но — и мягкая с паутинной. И с чего тут начинать? Попытался привести клетки опухоли в чувство — хрен на ны! Словно алкоголики в запое они желали бухать. В нашем случае — жрать здоровых товарок. Ах вы, суки! Запустив энергетический поток, я стал выводить их из активного состояния — слой за слоем. Рефлекторно помогал себе пальцами, двигая ими по черепу пациента. Завершив процедуру, начал с крайних. Так, бухарики! Протрезвляемся и работаем. Потихоньку, помаленьку. Понимаю: трудно, но когда-нибудь надо начинать. Не то сдохнете вместе с пациентом. Поняли?
Не сразу, но клетки начали работать. Поначалу робко, по чуть-чуть, но их цвет стал меняться с красного на голубой. Я немножко помог им энергией, а затем убрал руку. Кажется, процесс пошел.
— Как чувствуешь себя, Арик? — спросил пациента. — Голова не болит?
— Нет, — ответил он. — Но щекотно. В голове будто таракан ползает.
Интересный эффект! Я невольно улыбнулся: тараканы в голове — это по-нашему.
— В Израиле есть тараканы?
— У нас нет, у других видел. Вот такие!
 
Он вытянул руку и развел большой и указательный пальцы. Ничего себе! Если у них такие головах…
— Потерпи, Арик! Это хороший таракан. Съест опухоль и исчезнет. Полежи.
Я встал и вышел в коридор, где немедленно столкнулся с папашей пациента. Он уставился на меня.
— Все нормально, — успокоил я. — Процесс пошел. Не беспокойте сына — пусть полежит. Через час вернусь и продолжу.