Малахольный экстрасенс. Дилогия (СИ)
— Скажи слово, Иванович! — предложил.
Я поколебался и встал. Если уж пошло…
— Друзья! Первым делом хочу поблагодарить, что отбили у милиции, не дав совершится произволу. Только дело не во мне. Так ведь могут и в операционную ворваться, потащив хирурга от стола. Или медицинскую сестру — из процедурной, оторвав от больного. Некоторые партийные бонзы потеряли берега, став считать республику своей вотчиной. Дескать, что хочу, то и ворочу. А вот им! — я продемонстрировал кукиш. Люди одобрительно зашумели. — Сегодня мы показали, что имеем право людьми зваться. Народ, а не бессловесное быдло. За вас, друзья!
Я опрокинул водку в глотку, сел и закусил ломтиком сала с хлебом. Люди за столами последовали моему примеру. Работницы столовой на тележках вкатили тарелки с исходящей парком кашей и стали расставлять их на столах. Я взял ложку и зачерпнул из своей. Гм, вкусно! Гречку обильно сдобрили тушенкой. В последний раз такую ел в армии.
Угощение понравилось не только мне: ложки над столами так и мелькали.
— Еще по одной, товарищи! — объявил председатель профкома, когда все утолили первый голод.
Объявление встретили одобрительными возгласами. Забулькала, переливаясь в стаканы водка. Председатель взял свой и встал.
— Предлагаю выпить за Михаила Ивановича. Мы все знаем его, как великого целителя. Со всей страны к нам везут больных детей, и он их лечит. Но еще он большой души человек. Сегодня, едва сняли наручники, поспешил в палаты, где занялся детьми. Кто другой на его месте мог струсить и сбежать, он даже не подумал. И еще. Все мы знаем, что благодаря Михаилу Ивановичу изменилась жизнь в клинике. Появилось новейшее оборудование, в достатке лекарств, продуктов и постельного белья. Нас бесплатно поят чаем и угощают бутербродами. Мало этого. Сегодня, исцелив детей, Михаил Иванович пришел в профком и спросил: накормили ли людей? Услыхав, что главный врач запретил брать продукты со склада, позвонил знакомому, и тот привез еду, выпивку и сигареты. Обо всех подумал. Это вам не секретарь райкома. А теперь спрашиваю: мы позволим арестовать такого человека?
Народ за столами гневно зашумел.
— Ни за что! Хрен им! — раздались крики.
— Вот и я так думаю, — кивнул профсоюзный руководитель. — Информирую, что говорил с председателями профкомов других клиник. Они побеседовали с людьми и сообщили: в случае ареста Мурашко объявят забастовку. Мнение у всех единодушное: это произвол. Нас поддержат столичные предприятия, в частности, МАЗ и тракторный завод.
Ни фига себе волну я поднял! В той жизни рабочие минских предприятий вышли на улицы в апреле 1991 года. Повод был весомый — рост цен после павловских реформ. Тогда город встал, а на площади Ленина закипел многотысячный митинг. Партийному начальству стоило великого труда ситуацию разрулить. А тут какой-то экстрасенс…
— Михаила Ивановича мы в обиду не дадим, — заключил председатель профкома. — Хочу просить его от имени всех нас, — он повернулся ко мне. — Понимаю, что вы возмущены. Знаю, что зовут в Москву. Обещают лучшие условия, много денег и жилье. К сожалению, мы не можем предложить то же, но зато всегда встанем за вас горой. Не уезжайте!
Все притихли и уставились на меня. И откуда знают? Ну да, сманивали меня москвичи. Приезжали, золотые горы сулили. Даже ордер на квартиру показали. Три комнаты, рядом станция метро. Разбежался! Согласиться — означает под кого-то лечь. Вопрос: под кого? Медицинских чиновников, спецслужб или бандитов? В Москве криминал поднимает головы, это в Минске пока тихо. Пусть даже без братков, но исцелять станешь, кого прикажут. Возмутишься — укажут место, в Москве это запросто. Добровольно подписаться в рабство? Нашли дурака!
— Не волнуйтесь, друзья, никуда не уеду, — сказал я. — Куда мне без вас?
— За это и выпьем! — предложил председатель профкома. — Ура, товарищи!
— Ура! — закричали за столом и немедленно выпили.
После сытного обеда народ повалил во двор, где устроил танцы возле баррикады. Стоял редкий для октября ясный день. Тепло, как в мае. Отчего ж не веселиться? Кто-то притащил баян, и понеслось. Народ кружился в вальсе, отплясывал полечку, кое-кто пошел вприсядку. В окнах торчали любопытные больные. Эту картину и застала прилетевшая в клинику любимая. Оказалось, она все проспала. Воротившись домой, прочитала записку, перекусила и легла отдыхать. С милиционерами разминулась. Встав, поела и решила позвонить жениху. В ординаторской не ответили. Вика набрала номер регистратора — не берут трубку. Лишь в приемной Яковлевича сообщили о происшедшем. Вика вызвала Николаича и помчалась в клинику, где двинулась на звуки музыки.
— Что происходит? — спросила, отыскав меня.
— Революция, — улыбнулся я.
— Почему танцуют?
— Потому что весело.
— Тогда приглашай! — потребовала она.
Я подал ей руку, и мы вошли в круг… Наплясавшись, народ захотел продолжения банкета и повалил в столовую. Водки и еды хватало, все вновь расселись за столами. Мы с Викой оказались рядом. Мне напустили полстакана, Вике по ее требованию — на донышко. Я встал, взял вилку и постучал ей по стакану. За столами притихли.
— Друзья! — объявил громко. — Сегодня вы просили меня не уезжать, я пообещал. Не хочу расставаться с таким замечательным коллективом. Но есть еще причина, вот она, — указал на Вику. — Скоро мы с Викторией Петровной станем мужем и женой. Наши отношения не секрет, но теперь оформим официально. Выпьем за любовь!
— Ура! — закричали за столами и с воодушевлением выпили.
— Горько!
Председатель профкома поставил на столешницу пустой стакан.
— Горько! Горько! — закричали со всех сторон.
— Встань, любимая! — попросил я Вику.
— Шут! — фыркнула она, но подчинилась. Я обнял ее, и наши губы слились.
— Раз, два, три, четыре, пять… — принялись считать за столами. При счете «десять» Вика уперлась мне руками в грудь и отстранилась.
— Что-то молодая ерепенится, — заметил кто-то за столом. — Может, поискать другую?
— Я вам поищу! — пригрозила Вика. Ответом стал дружный смех.
— Что ты тут устроил? — спросила Вика, когда мы, насытившись, по-английски удалились в ординаторскую. — И не говори, что ты тут ни причем. Водка, сало, колбаса, гречка с тушенкой… В клинике так не кормят и, тем более, не наливают.
— Эти люди сегодня защитили меня. Они переступили через страх перед начальством и наказанием. Следовало поощрить.
— Ладно накормить, — согласилась она. — Но зачем водка?
— Не планировалась, — развел я руками. — Пациент привез. Не углядел — без меня разгружали. А потом не отбирать же.
— Сам зачем пил? Мы же договорились. Пока… — она смолкла.
«Делаем ребенка», — мысленно дополнил я.
— Так уже, — сообщил любимой.
— Ты о чем?
— Как ты себя чувствуешь, дорогая? — поинтересовался я. — Нет ли тошноты по утрам? Раздражения, плаксивости?
— Ничего, — пожала она плечами. — У меня задержка, но такое бывает. Я болела.
— Ты здорова. Более того, носишь маленького Мурашко. Вот такого! — я свел большой и указательный палец, показав расстояние с булавочную головку. — Но сердечко у него уже бьется.
— Сердечная трубка, — поправила она. — У таких маленьких сердца еще нет. Ой, Миша! Ты откуда знаешь? Про маленького?
— Вижу. Иди ко мне, — я сгреб ее и усадил на колени. — Сейчас кое-что расскажу…
Про визит таинственного незнакомца я умолчал — зачем волновать любимую, об остальном поведал. Дескать проснулся поутру, а тут такое… Испытал на деле — получилось. Исцелять теперь могу пачками. Рассказ получился длинным, поскольку прерывался поцелуями и обнимашками. В той жизни у меня не было детей, потому чувство, которое испытывал сейчас, трудно выразить словами. За меня говорили губы и руки. Вика млела. Нам не мешали. Во дворе снова заиграл баян — клиника гуляла.
— Что теперь будет, Миша? — спросила милая, когда я наконец завершил рассказ.
— Жить будем, — пожал я плечами. — Сына растить.